Дмитрий Олегович Силлов 
Закон войны

Снайпер – 

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63864346
«Дмитрий Силлов. Закон войны»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-133503-8
Аннотация

1941 год, 21 июня…
Завтра начнется самая страшная война в истории человечества.
И в этот день на границе между СССР и Германией появляется сталкер по прозвищу Снайпер, которого воля Монумента перебросила из Чернобыльской Зоны в прошлое.
Он знает, что произойдет через несколько часов, но что может сделать один человек против смертоносной армады вермахта – тем более что здесь, на советской пограничной заставе, ему никто не верит?
Но Снайпер не был бы Снайпером, если б смирился с ситуацией. Войну не остановить, однако можно спасти жизни многих советских солдат, попытаться разрушить планы таинственной фашистской организации «Аненербе», уничтожить рукотворных чудовищ в подземельях Чернобыля… и, возможно, узнать тайну Монумента, появившегося задолго до страшной аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

Дмитрий Силлов
Закон войны

© Д. О. Силлов, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Хронология романов о Снайпере 
СТАЛКЕР. Закон проклятого
СТАЛКЕР. Закон Зоны
КРЕМЛЬ 2222. Юг
СТАЛКЕР. Закон стрелка
СТАЛКЕР. Закон шрама
КРЕМЛЬ 2222. Северо-запад
КРЕМЛЬ 2222. Север
КРЕМЛЬ 2222. МКАД
КРЕМЛЬ 2222. Сталкер
РОЗА МИРОВ. Закон дракона
СТАЛКЕР. Закон Шухарта
РОЗА МИРОВ. Побратим смерти
ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ. Никто не уйдет
КРЕМЛЬ 2222. Петербург
КРЕМЛЬ 2222. Шереметьево
СТАЛКЕР. Закон «дегтярева»
СТАЛКЕР. Закон Призрака
СТАЛКЕР. Закон клыка
СТАЛКЕР. Закон долга
СТАЛКЕР. Закон свободы
СТАЛКЕР. Закон Монолита
ГАДЖЕТ. Чужая Москва
СТАЛКЕР. Закон сталкера
СТАЛКЕР. Закон торговца
СТАЛКЕР. Закон крови
СТАЛКЕР. Закон Охотника
СТАЛКЕР. Закон Припяти
СТАЛКЕР. Закон якудзы
СТАЛКЕР. Закон лесника
СТАЛКЕР. Закон выживших
СТАЛКЕР. Закон бандита
СТАЛКЕР. Закон Черного сталкера
СТАЛКЕР. Закон Чернобыля
СТАЛКЕР. Закон мутанта
СНАЙПЕР. Закон войны 

* * *
Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;
Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;
Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения за ценные советы;
Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;
Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;
Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

Их было много.
А я был один, если не считать друзей, которых нужно было прикрывать. Но на их помощь рассчитывать не приходилось, они и так едва держались на ногах.
Потому оставалось надеяться лишь на себя.
Я высунул из-за угла руку с автоматом и дал очередь вслепую, зная, что вряд ли попаду. А если кому-то из врагов и прилетит от меня свинцовый гостинец, то толку от этого будет немного – для того, чтобы пробить их броню, нужно либо в одну точку дважды попасть, либо стрелять в упор.
Хотя, похоже, моя очередь их немного отрезвила. Какой бы совершенной ни была их защита, но что такое несколько прицельно выпущенных пуль в башку, они знали прекрасно. Уверенный грохот подошв в коридоре стал тише, превратившись в неуверенное топтание на месте.
Я обернулся.
– Пожалуйста, идите. Я выживу, ты же знаешь. Я – легенда Зоны и не умру никогда.
– Врешь ты все, – с дрожью в голосе проговорил один из друзей, тот, что еще мог говорить. – Пообещай мне…
– Обещаю, – твердо сказал я. – Я не умру. А теперь – бегом!
К счастью, они больше не спорили. Я мазнул взглядом по их спинам, после чего резко высунулся из-за угла и всадил короткую очередь в башку врага, осторожно идущего вдоль стены впереди остальных.
Однако это была последняя очередь, потому что автомат фактически рассыпался в моих руках – оружие у врагов было очень действенным, и меня не задело лишь чудом.
Но на войне чудес не бывает. Здесь тебе порой может улыбнуться удача, но улыбка ее обычно бывает очень короткой. А в следующую секунду она может отвернуться от тебя, чтобы улыбнуться твоему противнику – и ты сползешь по стене, наблюдая, как алым фонтаном хлещет из тебя горячая кровь.
Но я уже бежал навстречу стволам, направленным на меня, с ножом в руке, навстречу неминуемой смерти – потому что ничего другого мне не оставалось, потому что лучше умереть вот так, на бегу, разрывая рот в крике, ощущая, как, словно в кипящем котле, бурлит в тебе ярость, бьет в голову, застилает взгляд красной пеленой. Потому что по-другому я не хочу умирать, потому что я волен в своем выборе смерти, как и любой живущий на этой земле…
И они начали стрелять…
Но боли я не почувствовал. Зачастую так и должно быть на адреналине, который глушит любые ощущения и любые чувства, кроме лютой ненависти к врагу. Но почему вместо боли я ощущал… раздражающую щекотку в носу, на щеках, почему шея чешется, будто по ней кто-то ползает?
Я рванулся вперед, метя ножом в мерзкую харю врага, рубанул на вдохе, закашлялся…
И проснулся.
Сон был слишком явным для того, чтобы я моментально пришел в себя, но когда в твоем носу щекочет травинка, переход от сна к яви случается моментально.
Я скривился, чихнул – и сел, протирая глаза и пытаясь понять, где нахожусь.
Что ж, надо было признать, место для просмотра снов я выбрал красивое, прям целый ковер из сочной зеленой травы. Давно такой не видел. Смахнув с шеи надоедливую букашку, я аккуратно высунул голову из зеленого моря, попутно пытаясь сообразить, как я тут оказался…
И почти сразу вспомнил.
Вот, значит, как…
Каждый человек хочет быть счастливым. И у каждого на этот случай заготовлен конкретный рецепт того самого пресловутого счастья. Дом у речки, например, машина, жена-красавица, денег куча, здоровье, карьера, слава… А у меня, получается, счастье – это выспаться на травяной подушке и проснуться хрен знает где. Ну, что ж, может, так оно и есть. По крайней мере, настолько выспавшимся я не чувствовал себя уже очень давно.
Однако ощущение счастья у меня довольно быстро притупилось, когда я, протерев глаза, разглядел длинный ряд колючей проволоки и вышку метрах в двухстах от того места, где я расположился. К счастью, от нее я был прикрыт березовой рощей, лишь верхушку удалось разглядеть, маячившую над редколесьем.
Ясно… Значит, ничего не поменялось. Я снова в том самом трижды осточертевшем месте, к которому, похоже, привязан, словно баран к забору. То есть в Чернобыльской Зоне, будь она трижды проклята. Хотя…
Я присмотрелся к рядам колючки – и удивился. Неужто на кордоне завели новые правила?
Перед оградой была широкая полоса тщательно распаханной земли, и я знал, что это такое.
КСП.
Контрольно-следовая полоса. Простое и эффективное средство обнаружение нарушителя, пересекшего государственную границу. Хочешь не хочешь, а после преодоления забора следы на распаханной земле оставишь, по которым тебя быстро вычислит патруль и сообщит о происшествии куда следует. Средство, конечно, эффективное, но древнее. Насколько я знаю, сейчас для отслеживания пересечения периметра используются более современные электронные методы. Да и на кой кордонным КСП? Кого надо, они и так с вышек из пулеметов положат, а кто прорвется через колючку – да и плевать, еще не хватало за ними гоняться. Если из Зоны кто на Большую землю ломанется, на то полиция есть. А в Зону – так это квест до первой аномалии или голодного мутанта, и КСП в этом никому никак не поможет.
В общем, странно мне показалось наличие контрольно-следовой полосы на кордоне, и решил я из рощи понаблюдать за местностью, разобраться что к чему.
И, добравшись до редколесья, офигел еще больше.
Выглянув из-за дерева, я увидел столб с красно-зелеными полосами, в верхнюю часть которого был вмонтирован металлический герб. Вроде бы ничего особенного, обычный пограничный столб…
Да только герб на нем был Союза Советских Социалистических Республик!
Я протер глаза, вгляделся. Нет, ошибки быть не могло, на зрение я никогда не жаловался. Он самый, герб СССР.
А еще по тропинке вдоль границы шел патруль. Двое солдат в сапогах и хлопчатобумажной униформе без погон, в фуражках с зеленым верхом и с винтовками Мосина за плечами. Один постарше, с густыми усами. Второй молодой, лет двадцать от силы, который годными усами пока не разжился – так, старательно отращиваемый пушок над верхней губой пробился, и только.
В моей голове моментально пронесся ряд версий. Реконструкторы, неплохо воссоздавшие пейзаж времен Советского Союза? Кино снимается? Или…
Солдаты остановились. Один достал из кармана небольшой мешочек, взвесил его на руке, покачал головой, извлек из того же кармана пачку в желтой оберточной бумаге, высыпал содержимое пачки в мешочек – я даже название вспомнил: кисет! – бумагу же аккуратно в карман сунул.
А потом эти люди в антикварной пограничной форме достали клочки газет, усатый сыпанул из мешочка себе и товарищу, и они начали ловко крутить самокрутки. И по тому, как они привычно, не просыпав ни крошки, свернули газетные цилиндрики и задымили, я понял.
Не реконструкоторы это.
И не кино.
Фиг кто из современных актеров вот так ловко управится с газетой и махоркой, которая, по ходу, в той желтой фабричной пачке и была. Значит, реально закинуло меня в СССР. М-да…
Что ж, путешествие по мирам для меня дело привычное, и в Советском Союзе я тоже уже бывал – в тысяча девятьсот восемьдесят шестом, откуда вынес определенный опыт. А именно: советские военные народ подозрительный, политически подкованный и при виде бойца в камуфляже и берцах сразу видит в нем иностранного шпиона, которого непременно следует арестовать либо пристрелить при попытке к сопротивлению или бегству.
Потому из рощи навстречу соотечественникам я не вышел. Напротив, максимально задвинулся за березу и навострил уши, пытаясь уловить, о чем беседуют бойцы на перекуре.
К счастью, по открытому пространству звуки разносятся хорошо. К тому же вечерело, птицы уже перестали орать как ненормальные, кузнечики и прочие шумные твари тоже стрекотали в траве более умеренно, потому я довольно четко слышал, о чем беседовали бойцы.
– Жарища надоела, – пожаловался молодой. – Печет и печет, сил нет, даже вечером дышать нечем.
– По радио сегодня говорили, что в июле еще жарче будет, – сказал усатый. – Но меня не жара заботит.
– А что? – поинтересовался молодой.
– Гансы, – сплюнул усатый. – Возня их тревожит. Который день гул с ихней стороны. Тихий, но знакомый. Два года назад на Халхин-Голе у самураев похоже гудело, но сильно слабее – у них техники было кот наплакал. А тут прям сильно так, как следует шумит. И вчера днем Федотов с Игнатовым их самолет-разведчик видели, пролетел аккурат вдоль границы. Их территория, конечно, но какого лешего он высматривал, спрашивается?
– Может, у немецких товарищей учения, – пожал плечами молодой. – Не наше это дело. Политика коммунистической партии – не поддаваться на возможные провокации несознательных элементов. И, кстати, напомню: у нас с Германией пакт о ненападении. Так что твои намеки, сержант Иванов, и сравнение немецких товарищей с японскими милитаристами тоже можно расценить как провокационные речи.
– Нашел в ком провокатора искать, – хмыкнул усатый. – Я коммунист с двадцатого года, «Боевые заслуги» за Халхин-Гол, «Отвага» за финскую. Твой комсомольский задор, Антон, я, конечно, уважаю, но в моем случае ты точно не там копаешь.
Молодой попытался что-то возразить, но усатый это дело решительно пресек.
– Короче, кончай перекур, и треп заодно. Слушаем мотор. Особиста не встретим, будет нам от комвзвода на орехи.
Все время, пока солдаты неспешно беседовали, мой мозг в усиленном режиме обрабатывал информацию. «В июле будет жарче…» – значит, сейчас июнь. «Гансы с той стороны…» – я на границе СССР с Германией. «Два года назад на Халхин-Голе» и «самураи», которые, как в известной песне поется, в тридцать девятом году решили «перейти границу у реки»…
Зашибись, в общем.
Помнится, пожелал я тогда возле исполнителя желаний счастья для всех, как однажды сделал это один мой американский друг. И вот, пожалуйста, сбылось заодно и мое «счастье». Оказался я в июне сорок первого года на границе с Германией, которая подозрительно «гудит» по ту сторону советской границы. И, поскольку я историю в школе очень любил, то нетрудно было догадаться, почему с немецкой стороны слышится техническая движуха.
И, что самое поганое, сдайся я сейчас в плен этим солдатам и начни рассказывать, что здесь произойдет со дня на день, – не поверит же никто. Более того, сочтут кем угодно: шпионом, провокатором, в лучшем случае психом, и ничем хорошим это не кончится…
Так что же делать?!!
Между тем усатый глянул на часы, кивнул на грунтовую дорогу с двумя продавленными колеями, тянущуюся вдоль рощи, в которой я прятался, и покачал головой:
– Опаздывает товарищ особист. Как бы в поле не заночевал. Тогда точно с утра не оберешься…
Так. Ясно. Это не патруль. Солдат послали встречать какую-то шишку из Особого отдела Народного комиссариата внутренних дел, занимавшегося военной контрразведкой. То есть серьезного дядю, который в те годы, находясь даже в несерьезном офицерском звании, обладал над простыми смертными бойцами и их командирами неограниченной властью. И дядя тот почему-то опаздывал…
План сложился в голове сам собой, я прям расслышал, как воображаемые пазлы щелкнули. В результате чего я отклеился от березы, тихо, на полусогнутых пробежал через рощу – и нырнул в зеленое море травы, которое меня, пригнувшегося, скрыло с головой от посторонних взглядов.

* * *

Наверно, мне положено было в создавшейся ситуации удивляться, паниковать хотя бы слегка, выйти из равновесия хоть немного…
Но нет. Ничего такого не было. Случись подобное со мной впервые – может быть, я б и вправду растерялся. Однако на мою долю выпало столько путешествий по различным мирам, что произошедшее я воспринял совершенно спокойно. Да, проблем сразу свалилось немало: я один, в чуждой этому миру униформе, без оружия…
Хотя без оружия ли?
В правой руке ощущалась тяжесть, будто она примерно на четверть кило была тяжелее левой. Я на бегу ощупал предплечье…
Ну да, так и есть. В последнее время мой нож «Бритва» взял себе в привычку прятаться у меня в предплечье, на входе в руку и выходе обратно причиняя нешуточную боль. Но лучше уж так, чем в чужом мире оказаться вообще без оружия. Только пусть до поры до времени оно лежит там, где лежит, ибо в ближайшее время резать я никого не собирался. Свои ж кругом. Хоть и живущие от моего реального времени на семь с лишком десятилетий, другие совершенно по менталитету, убеждениям, взглядам на жизнь – но все равно свои…
И потому сейчас у меня появилась в жизни совершенно конкретная цель – спасти бойцов той пограничной заставы, через которую, может, этой ночью, может, следующей или через одну, прокатится вал немецкой военной машины, оставив после себя лишь трупы да развалины.
Причем ради этой цели я был готов на многое. Потому что очень это непростое дело – спасать от смерти политически грамотных советских людей с огнем в большевистской груди, как поется в одной из популярных песен того времени… Тьфу, блин, этого времени.
Такие вот мысли шевелились в моей голове, пока я, по-прежнему пригнувшись, бежал по зеленому травяному морю – до тех пор, пока не услышал поток отборного русского мата, несущегося со стороны грунтовой дороги.
Я осторожно выглянул и увидел примерно то, что ожидал.
Это был черный штабной легковой автомобиль ГАЗ М-1, в народе называемый просто «эмкой», возле которого стоял военный, наблюдая, как другой военный неумело меняет колесо. Понятное дело, один офицер, второй – его шофер, у которого от страха то и дело соскакивал ключ с гаек.
– Понабрали, мля, не пойми кого! – рычал офицер. – Пробитое колесо, нах, сменить не может, полчаса уже возится!
Рык у офицера был профессиональный, хорошо поставленный, командирский, можно сказать. И униформа соответствующая – идеально подогнанная по фигуре гимнастерка, заправленные в сапоги широкие штаны – кажись, такие галифе назывались, – портупея с кобурой, кожаная полевая сумка на боку. Весь из себя, короче. И красно-желтый значок на груди с мечом, серпом и молотом и еще чем-то, отсюда не разглядеть.
То, что он орал, тренируя голос, это было просто замечательно. Когда человек так рычит, он точно не слышит, как кто-то подкрадывается к нему сзади, что позволяет ударить ребром ладони точно и расчетливо в точку под ухом, так, чтобы и не убить, и в то же время гарантированно вырубить…
Офицер все-таки услышал шаги сзади. Резко развернулся всем телом, рука метнулась к кобуре…
Но было поздно. Я ударил быстрее – и попал точно туда, куда метил.
Люблю я работу по уязвимым точкам. Она, как еще не изобретенный в это время автомат Калашникова, всегда безотказна и максимально эффективна.
Офицер обмяк, но я успел подхватить его под мышки и аккуратно прислонить к дверце автомобиля. Солдатик возле колеса сначала испуганно уставился на меня, но затем, поудобнее перехватив ключ, попытался замахнуться. Пришлось сделать шаг вперед и в сторону, после чего, легонько ткнув бойца кулаком в солнечное сплетение, отобрать ключ. Пока он пытался дышать, согнувшись, я извлек из кобуры офицера «наган» и сказал:
– Слышь, парень, скоро я тебя отпущу. И начальника твоего тоже. Если ты не будешь делать глупостей и не заставишь меня пристрелить вас обоих. Внял?
Парень кивнул.
– Тогда ответь-ка мне на пару вопросов. Какое сегодня число?
Боец, с трудом разогнувшись, уставился на меня взглядом, полным сомнения – не рехнулся ли я часом?
– Число? – с нажимом повторил я.
– Д-двадцать первое… июня…
– А год?
Во взгляде парня отчетливо прочиталось – ну все, конец мне, на психа нарвался.
– Год?! – рыкнул я.
– Сорок первый. – И уточнил на всякий случай для опасного идиота: – Тысяча девятьсот.
– Я понял, – кивнул я.
Значит, двадцать первое июня. И солнышко повисло над лесом, того и гляди за него закатится. То есть, времени в обрез. И что-то объяснять этому парню – это значит терять драгоценные минуты…
– Так, – с нажимом проговорил я, глядя парню прямо в глаза и при этом как бы сквозь него – а я знаю: когда я так делаю, рожа у меня экстремально мерзкая и жуткая. – Сейчас ты разденешь своего командира до исподнего, взвалишь его на закорки и потащишь туда, откуда вы приехали. Внял?
– Я не буду, – набычился парень. – Я комсомолец…
– А я не прошу тебя Родину предавать, – сказал я, взводя курок «нагана». – И секретных сведений не выпытываю. Я просто предлагаю тебе спасти жизнь командира. И свою заодно. Выбирай.
И он выбрал правильно, справившись с заданием довольно быстро.
– Молодец, – похвалил я. – Твой командир очнется примерно через полчаса. Так что забирай его – и до свидания.
Боец довольно ловко загрузил бесчувственного офицера себе на спину – видать, спецкурсы прошел, включающие в себя искусство переноски раненых. Злобно зыркнул на меня – и пошел, куда было сказано. Ну и ладушки, ну и хорошо.
Я быстро переоделся, слегка путаясь в подгонке ремешков антикварной портупеи. Но – справился. Гимнастерка оказалась на размер меньше и неприятно жала под мышками. Как и сапоги, кстати, которые пришлось надеть без портянок, прямо на мои старые носки. А вот галифе пришлись впору, спасибо тогдашней, то есть современной, военной моде. Плюс я часы с непривычно большим циферблатом на запястье застегнул. Неприятно было, конечно, их с бесчувственного тела снимать под осуждающим взглядом водителя, совсем уж беспределом попахивало – но тут уж извини, капитан, в ближайшее время мне твои часы очень понадобятся.
В кармашке щегольской гимнастерки обнаружилось красное удостоверение капитана Особого отдела НКВД. Годная корочка, пригодится. Быстро осмотрев содержимое полевой сумки, я обнаружил в ней карту местности, какие-то малоинтересные штабные документы и картонную папку с надписью «Дело», в которой нашел лишь слегка помятую бумажку, заполненную рукописным текстом.
«Донесение, – прочитал я. – Я, член ВЛКСМ, рядовой погранвойск Сапрыкин Антон Сергеевич, обязан доложить о том, что сержант Иванов Иван Андреевич ведет подрывную деятельность среди личного состава нашей заставы, высказываясь о том, что немецкие рабочие и крестьяне могут в ближайшее время напасть на нашу Родину…»
Я скривился, невольно сплюнул. Появилось стойкое желание вымыть руки, держащие это. Вот оно как, значит. Тот идейный молодой пограничник решил сдать умудренного локальными конфликтами усатого ветерана, послав донос куда следует, и по этому поводу из печально известного ведомства на заставу был направлен капитан НКВД для разбирательства.
Впрочем, ничего удивительного. Какое время – такие и люди. Но, как бы там ни было, миллионы этих людей погибли в ужасной войне для того, чтобы мы могли жить в нашем времени, и не мне их судить. Мне их спасти надо. Всех не получится, так хоть некоторых из них.
И это сейчас главное.
Но для этого нужно было кое-что еще…
Вдоль дороги стояли деревянные столбы с проводами. По ходу, и электричество, и связь для заставы. Шестью выстрелами из «нагана» я лишил пограничников и того, и другого, расстреляв белые фарфоровые изоляторы, отлично видимые даже в сгущающихся сумерках. После чего быстро докрутил гайки на смененном колесе, отпер дверь, открывающуюся в непривычную сторону, сел на водительское сиденье, завел «эмку» и поехал по грунтовке в сторону заставы.

* * *

Они там и стояли, возле поворота, сержант Иванов и рядовой Сапрыкин, тот, что подвел своего сослуживца под печально знаменитую пятьдесят восьмую статью, которая с учетом того, что обвиняемый был военнослужащим, стопроцентно гарантировала ему расстрел. Хотя вряд ли можно судить советских граждан за то, что они по малейшему подозрению «стучали» на знакомых и незнакомых – та же «пятьдесят восьмая» за недонесение карала весьма сурово…
Завидев черную «эмку», оба бойца вытянулись и отдали честь. Прям как на параде. Ладно.
Возле них я притормозил и кивнул:
– Садитесь.
Судя по тому, как бойцы переглянулись, я понял, что сделал что-то странное – видимо, у энкавэдэшников подвозить пограничников было не принято. Но я тут же исправил ситуацию:
– Дорогу покажете.
Бойцы вроде «отмазку» приняли, загрузились в «эмку» – и мы поехали. В принципе, дорога вела в одном направлении, так что помощи от них не требовалось. Лишь один раз молодой подал голос сзади:
– Товарищ капитан, а где ваш водитель? Вам вроде по званию положено…
– Предпочитаю вести машину сам, руки вроде пока не отсохли, – рыкнул я, подражая голосу вырубленного мной офицера. – Еще вопросы, солдат?
– Н-никак нет, – слегка заикнувшись, проговорил Сапрыкин. И замолчал, словно воды в рот набрал.
Я понимал, что веду себя как последний урод. И что для того, чтобы мой план удался, мне придется стать им на время, ибо лишь нахрапом и лютым командирским рыком удастся мне притупить бдительность советских бойцов, которые в противном случае вмиг распознают, что капитан-то не настоящий…
Застава произвела на меня удручающее впечатление. Длинная кирпичная казарма, небольшой бревенчатый домик – видимо, для офицеров, – плац, тренировочная площадка, кухня, из трубы которой вился хилый дымок, еще несколько скромных одноэтажных строений – небось, клуб, склады, гаражи.
Все…
Правда, возле казармы я заметил броневик и две небольшие пушки, стволы которых были зачехлены. Ну правильно, а чего их расчехлять, когда там, за проволокой, немецкие товарищи?
Пограничники занимались своими делами: один плац подметал, второй в моторе трактора возился, на котором, наверно, контрольно-следовую полосу и распахивали, третий с ведром картошки направлялся на кухню. Но едва черная «эмка» въехала в ворота, бойцы замерли как по команде, словно чудовище увидели.
Я остановил машину, вышел. Огляделся.
Хреново…
Застава словно на столе стоит. Укрытий никаких, даже мешков с песком нет. Только невысокий деревянный забор, который моя «эмка» снесет, если хорошо разгонится. То есть об обороне не может быть и речи… Хотя какая оборона, о чем я? Через несколько часов через границу СССР перевалит военная машина, армада, которая подмяла под себя Европу. Что для них какая-то застава? Так, мишень для одного залпа, после которого здесь никого в живых не останется. Правда, вон там, примерно за полтора километра отсюда, начинался лес. Не рощица, а вполне себе взрослая лесополоса. Ага. Возможно, это шанс…
Я бросил через плечо:
– Командира мне сюда. Быстро.
Впрочем, ко мне уже направлялся офицер, на ходу поправляя портупею. Я в этих шпалах-ромбиках на лацканах гимнастерок пока не особо разбирался, но по решительному выражению лица, походке и развороту плеч было понятно, что это, скорее всего, командир заставы.
Подойдя, офицер вскинул руку к фуражке.
– Товарищ капитан, разрешите представиться. Капитан Арсентьев, начальник заставы…
– Это хорошо, что начальник, – перебил его я, проигнорировав ответное воинское приветствие. – Значит, так, капитан Арсентьев. Приказываю немедленно приступить к эвакуации заставы. Весь запас патронов, снарядов и провизии взять с собой. Выдвигаемся в сторону леса. На сборы полчаса. Кстати, какова численность личного состава и какой транспорт еще есть в наличии?
– Численность сорок два человека… – проговорил капитан, глядя на меня круглыми глазами. – Два грузовика еще есть…
– Отлично, – кивнул я. – Пушки цепляем к грузовикам, бойцы разместятся в них и на броневике. Приказ ясен?
– Так точно, ясен, – отвердевшим голосом произнес капитан, немного пришедший в себя. – Правда, приказ довольно странный. Разрешите поинтересоваться, по какому поводу эвакуация заставы? И кто отдал такой приказ?
К нам начали нерешительно подходить бойцы. Один в очках и с двумя «шпалами» на лацканах: небось, замначальника заставы. Вот он, тот самый момент, когда дашь слабину – и все. Свяжут подозрительного капитана, кинут в кирпичный сарай до выяснения обстоятельств, и придется погибать вместе с этими парнями, жизнь которых сейчас зависит только от меня.
И тогда я начал орать.
– Приказ отдал я!!! Вы называете его странным, офицер?! Вам нужны какие-то разъяснения? Это саботаж, капитан Арсентьев! Еще одно слово, и мне придется вас арестовать как врага народа!
Признаться, мне было жаль этого пограничника, лицо которого мигом стало белым как полотно. Но я ничего не мог поделать. Говорить правду было бессмысленно и опасно для жизни. Потому сейчас я играл крайне мерзкую для меня роль, которую вынужден был играть…
Видя, что капитан в замешательстве, я добил его, несколько снизив децибелы.
– Ты хочешь знать, чей это приказ, капитан? Хорошо, знай. Это личное указание Лаврентия Павловича Берии. Вдаваться в детали не имею права. Если есть сомнения – звони в штаб. Только быстро, каждая минута на счету.
И в последнем предложении я не соврал ни на одну букву.
Я не сомневался, правильно ли назвал имя-отчество наркома, ибо в голове очень к месту вспомнилось окончание детского стишка этих времен, который я где-то когда-то прочитал: «… ликует пионерия, сегодня в гости к нам пришел Лаврентий Палыч Берия». Кстати, при упоминании этих имени-отчества-фамилии капитана чуть удар не хватил. Но он нашел в себе силы повернуться и крикнуть подсевшим голосом:
– Петренко, срочно звони в штаб.
– Никак нэт, трищ капитан, – донеслось из домика, окна которого были распахнуты настежь из-за удушливой жары. – Связи нэма. И электричества. Подождать трэба, когда дадут.
– Бардак, – сухо бросил я. – Разговор окончен, капитан. Или вы немедленно выполняете приказ, или…
– Я остаюсь на вверенном мне объекте, который не имею права покидать без письменного предписания вышестоящего начальства, – твердо произнес капитан. – Также со мной останутся бойцы, которым все происходящее кажется странным. А вы, товарищ капитан, поступайте, как считаете нужным. Перед советским судом я готов ответить.
Что ж, я видел его побелевшее лицо, упрямо сжатые бледные губы, капли пота на лбу. Сколько ему? Тридцати ж нет еще, а уже капитан, начальник заставы. И все правильно он сейчас делает. Поступает как настоящий офицер, для которого долг превыше угрозы обвинения в измене, который не боится попасть под расстрельную пятьдесят восьмую статью…
Зря.
Лучше бы он испугался…
Однако я не мог силой уволочь с заставы ее начальника. Но зато мог попытаться увести с нее бойцов.
– Данной мне властью я лишаю вас занимаемой должности и принимаю командование заставой на себя, – громко сказал я. – За неподчинение приказу вы ответите по всей строгости закона, не сомневайтесь. Остальные, слушай мою команду! Немедленно подготовить заставу к эвакуации. С собой брать только оружие, боеприпасы, провиант, медикаменты…
Я продолжал отдавать приказы, тыкая пальцем то в одного, то в другого – и бойцы неуверенно начали двигаться, периодически оглядываясь на командира, который стоял… и не предпринимал никаких действий. Если б он сейчас попытался меня переорать, возражал, может, даже за пистолет схватился – думаю, бойцы снесли бы меня с ног, повалили, связали и вместе с командиром начали выяснять, куда делась связь, почему особист приехал один, достали б у меня из кармана удостоверение с чужой фотографией, и тогда бы мне наверняка не поздоровилось. Но когда начальство молчит, люди склонны слушать того, кто громче орет, – а орал я знатно.
И у меня получилось!
Менее чем за полчаса вышколенные пограничники погрузили в архаичные с виду грузовики ЗИС-5 все необходимое и теперь смотрели на меня, ожидая дальнейших указаний.
– Последний раз спрашиваю – ты с нами, капитан? – негромко произнес я. – Нам сейчас очень понадобится каждая пара рук.
Но начальник заставы ничего не ответил. Развернулся – и пошел прочь, к казарме. И следом за ним одиннадцать бойцов, в основном младшие офицеры, включая заместителя в очках.
Плохо… Очень плохо. Но тут я уже ничего не мог поделать. Попытка арестовать упрямого командира могла закончиться как угодно, а у меня реально была на счету каждая секунда, потому что солнце уже почти закатилось за горизонт, вот-вот совсем стемнеет.
– По машинам, – скомандовал я и первый подал пример, загрузившись в свою «эмку». Которая, кстати, безнадежно застряла в грязи, как только я съехал с дороги и двинул по направлению к лесу. В результате до линии деревьев я доехал, болтаясь в кильватере броневика, к которому тросом прицепили штабную машину.
Лес, кстати, оказался годным. Густым, с толстенными деревьями. И сырым благодаря буйной листве, не пропускающей солнечные лучи. Это хорошо, не загорится, когда начнется…
А потом я снова удивил пограничников, приказав закопать броневик на кромке леса по самую башню, а маленькие пушки, ожидаемо оказавшиеся «сорокапятками», расположить по бокам броневика, метрах в двадцати от него, в окопах с земляными брустверами.
Бойцы работали молча при свете фар грузовиков и летней луны, которая щедро отражала свет невидимого нами солнца. Думаю, каждый из пограничников на все лады гонял в голове одну и ту же мысль: «Какого хрена происходит?»
Но высказывать ее никто не решился. В те времена Особый отдел НКВД имел практически неограниченную власть над жизнями и судьбами людей, и, как я понимаю, будь я реальным капитаном Особого отдела, действительно героический поступок начальника заставы был бы равносилен его самоубийству. Потому бойцы, ни проронив ни слова, трудились всю ночь не покладая рук…
До тех пор, пока работа была не сделана полностью.

* * *

Летом светает рано. Солнце еще не показалось, а небо уже из черного превратилось в темно-синее. Я глянул на трофейные часы, снятые с настоящего капитана.
Без четверти четыре.
Скоро начнется…
Я придирчиво осмотрел позицию. Неважно, конечно, но в данных условиях лучше ничего не сделать. Броневик и пушки защищены свежеотрытой землей по максимуму и замаскированы раскидистыми зелеными ветвями. Темная громада леса сзади – в плюс, на ее фоне позиция теряется, сливается с деревьями, со ста метров хрен разглядишь. Конечно, как только мы начнем стрелять, вся маскировка потеряет смысл, но мне было важно, чтоб позицию не обнаружили до поры до времени. А там уж как повезет…
– Знаешь чего?
Я обернулся.
Ну да, тот самый усатый сержант-ветеран. Стоит, смотрит с прищуром.
– Ты о чем, солдат? На «вы» к старшему по званию обращаться не учили?
Тот усмехнулся, подошел ближе. Сказал тихо, почти на ухо, чтоб другие не слышали:
– Насчет «на вы» обойдешься. О том, что из тебя особист, как из навоза пуля. Начзаставы пацан, пороху не нюхал. Сюда назначили то ли по ошибке, то ли сверху решили, что пора парню проветриться, реальной службы понюхать, людьми покомандовать. Другой бы тебя мигом вычислил.
Больше скрываться не было смысла, потому как на часах уже без десяти четыре…
– И где ж я прокололся? – усмехнулся я.
– Да везде, – спокойно проговорил сержант, ловко сворачивая самокрутку. – Водителя нет, рожа небритая, гимнастерка не по размеру, у сапог голенища не в плотный обхват, стало быть, без портянок обувался. И чушь нес такую, что уши вяли. Криком взял начальника нашего, на голос, напором.
– Ну допустим, – криво улыбнулся я. – Так что ж ты меня не сдал?
– А по делу ты все предложил, вот и не сдал, – пожал плечами сержант. – До Бреста можно было, конечно, доехать за пару часов, крепость там знатная, но если гансы всеми своими силами двинут, то не устоять ей. Так что коль они сегодня ночью попрут, твоя задумка единственно верная. Сегодня же?
Я кивнул.
– Сегодня.
– Так я и думал, – вздохнул сержант. – Звать-то тебя как?
– Иваном.
– И меня так же. Тезки, стало быть.
– Ага, – отозвался я. – Короче так, Иван. Лучше будет, чтоб пока о твоих догадках люди не знали, иначе все сегодня в землю ляжем. А я хочу побольше бойцов спасти – если выйдет, конечно. И фрицам заодно рыло полирнуть до мяса, а коль получится, и до кости.
– Фрицам?
– Ага. Так мы их зовем.
– Где там?
– Там, откуда я сюда прибыл.
Сержант кивнул. Думал, спросит откуда. Не спросил. То ли не счел нужным, то ли понял чего. У того, кто две войны прошел, чуйка должна быть как у настоящего сталкера – вон как он меня лихо просчитал…
А потом там, со стороны границы, загудело.
Сначала тихо так, а потом по нарастающей.
И тогда мы увидели это…
Небо в черных точках, надвигающихся со стороны Германии, неторопливо так, уверенно ползущих по рассветной синеве в нашу сторону. Много точек. Мириады. Все небо они заполнили, постепенно увеличиваясь в размерах и превращаясь в десятки, сотни самолетов…
А потом воздух разорвали грохот и вой. И в следующее мгновение там, в двух километрах от нас, вздыбилась земля, взлетела кверху, подброшенная огненными фонтанами. Я впервые воочию видел, что такое массированная артиллерийская подготовка, когда орудия методично, квадрат за квадратом превращают позиции противника в горы разорванной в клочья земли.
На том месте, где была застава, теперь бушевало море огня и дыма. Для того, чтобы снести несколько невзрачных зданий, хватило бы и одной десятой того огненного ада. Но немцы народ педантичный, привыкший все делать качественно, с гарантией. Поэтому артподготовка продолжалась еще ровно полчаса, и лишь после этого наши уши обволокла мягкая тишина.
Которая продолжалась недолго…
Почти сразу мы услышали звуки далеких разрывов на востоке, частых, словно там работало несколько пулеметов величиной с дом. Это бомбардировщики планомерно уничтожали аэродромы с не успевшими взлететь самолетами, гаражи со стоящей в них военной техникой и казармы с так и не проснувшимися бойцами…
А потом чрез границу двинулись они – навстречу восходящему солнцу. Самоуверенные, с засученными рукавами, с винтовками в руках и белозубыми улыбками на лицах. Фюрер обещал им блицкриг, молниеносную войну, где они бы так же легко прогулялись по России, как по Парижу, заполучив во владение огромные территории и целые толпы послушных рабов. И вот они уже идут по этой земле, перепаханной артиллерией, и рассматривают первые трупы, изуродованные снарядами. Эх, капитан Арсентьев, зря ты меня не послушался…
Все это я видел в бинокль, который нашелся в одном из грузовиков – тех, что сейчас стояли в лесу, тщательно замаскированные ветвями деревьев. До немцев, осторожно вышагивающих между воронками, было еще приличное расстояние. Пусть подойдут поближе…
– Да что же это? – раздался сбоку от меня звонкий крик. – Как же так? Это какое-то недоразумение! Немецкие товарищи ошиблись…
Орал уже хорошо знакомый мне рядовой Сапрыкин, которому я, сделав два быстрых шага, с ходу нанес короткий удар кулаком в челюсть.
Солдат, не ожидавший подобного, рухнул на спину, выронив винтовку. И, глядя на меня глазами, полными ненависти, прошипел, вытирая рукавом кровь с разбитой губы:
– Вы не имеете права! Я комсомолец…
– Гнида ты, а не комсомолец, – равнодушно сказал я. После чего вытащил из нагрудного кармана гимнастерки листок с доносом, смял его в кулаке и швырнул Сапрыкину в лицо.
Ударившись о щеку солдата, бумажка упала на землю, под ноги сержанту Иванову. Ветеран поднял ее, развернул, пробежался глазами по тексту… и даже не изменился в лице. Вот это самообладание! Не каждый может так держать себя в руках, читая фактически смертный приговор. А этот лишь усмехнулся, расправил листок, сложил его вчетверо и спрятал за пазуху:
– Хорошая бумажка, – сказал. – Сгодится на самокрутки.
И направился к закопанному броневику, бросив через плечо:
– Ну что, я в башню, к сорокапятке. Командуй, командир.
Я понимал: не у всех бойцов такие нервы и такой опыт, как у сержанта Иванова. Сейчас пограничники в шоке от увиденного, и от того, как поведу себя я, зависит дальнейшая судьба этих людей.
И я сделал то, что должен был сделать.
– Товарищи, – негромко сказал я. – Это война. Немецко-фашистские войска напали на нашу Родину. Вы видели, что они сделали с заставой и с теми, кто на ней остался. И единственное, что мы можем сделать сейчас, – это отомстить за погибших.
Я не мастер мотивирующих речей. Но в подобной ситуации растерянным людям нужен кто-то, кто пусть коряво, но объяснит, что произошло и что нужно делать.
И, кажется, я все сказал так, как надо.
Пограничники, которые минуту назад стояли, словно громом пораженные, вдруг стали совершенно другими людьми.
Сосредоточенными.
Напряженными.
И очень злыми.
– А я гансам никогда не доверял, – сказал крепкий пограничник, хрустнув огромными кулаками. – Они в мировую войну деда моего в крепости Осовец хлором задушили. Подлая атака была. Такая же, как сейчас. Спасибо тебе, командир, что дал возможность за деда поквитаться.
Я кивнул, а про себя слегка порадовался. Второй боец назвал меня командиром, и никто это не оспорил, даже Сапрыкин, который, утерев кровь с лица, подобрал винтовку и направился к укрытию, которое мы наскоро соорудили на краю леса.
Копать ростовые окопы времени не было, поэтому мы соорудили нечто вроде бруствера для стрельбы лежа, замаскировав его ветками. Можно было, конечно, в лесу спрятаться и стрелять из-за деревьев, но я боялся, что крупной щепой народ посечет не хуже, чем осколками, да и падающие стволы тоже штука неприятная. Потому лес остался за нашими спинами, делая нас невидимыми на его темном фоне.
До поры до времени, разумеется.
А между тем время настало…
Немцев было много. Очень много. Полк как минимум шел через наш участок границы. И техника – тоже. С виду немецкие танки начала войны выглядели не особо серьезно. Далеко не «тигры» и не «пантеры», которые летом сорок первого существовали лишь на черновых чертежах.
Но их, этих небольших и маневренных танков, перло через границу около трех десятков, что для моего небольшого отряда было более чем достаточно.
Правда, было одно но…
Поняв, что гипотетический противник уничтожен и сопротивления не предвидится, танковая лавина, объехав воронки, потихоньку перестроилась в походную колонну, которая двинулась по дороге, ведущей на восток. Хорошая такая дорога, грунтовая, правильная. Российская. Двум танкам на ней никак не разъехаться. Справа заболоченная местность, с камышами и лягушками. А слева, метрах в четырехстах, собственно, наш лес, отделенный от дороги широкой полосой грязи, через которую мы еле пробрались с нашей техникой – и то лишь потому, что пограничники хорошо знали местность.
В отличие от немцев.
– Артиллеристы, приготовиться, – скомандовал я. – Первое орудие по первой машине, второе и третье по замыкающей, бронебойными – огонь!
Первым орудием я обозвал сорокапятимиллиметровую пушку, торчащую из башни закопанного броневика. Вторым и третьим – две «сорокапятки» по бокам от него.
Все орудия рявкнули почти синхронно… и получилось так себе.
Один снаряд улетел в белый свет как в копеечку, второй сорвал гусеницу у первого танка, а третий… Третий просто раскололся о броню замыкающего, не причинив ему никакого вреда.
– Перезарядка бронебойными, – заорал я. – Огонь из всех орудий по замыкающей машине! Пехота, огонь по противнику!
На этот раз получилось лучше. Замыкающий танк с торчащими из башни двумя пулеметами вздрогнул, поймав в тушку три бронебойных, – и полыхнул огнем. Нормально. И еще неплохо бойцы по пехоте отработали.
У нас в распоряжении помимо «мосинок» было три пехотных пулемета Дегтярева, которые застрочили разом.
И весьма результативно.
Фрицы шли не таясь, в полный рост. Идеальные мишени. И когда сообразили, что происходит, по ним пулеметчики уже по половине диска отработали, нехило так накосив вражьей силы. Десятка три, не меньше, рухнули на советскую землю, пятная ее кровью и корчась от немыслимой боли. Остальные залегли, но помогло это мало – сейчас они были как на ладони, плюс деморализованы, что позволило пограничникам отправить в Край вечной войны еще примерно столько же, пока враги наконец сообразили, откуда стреляют, и открыли ответный огонь.
Вот тут нам очень помогли земляные брустверы. Земля хороша тем, что в отличие от бетона и дерева не дает осколков и щепы, которые на близком расстоянии ранят не хуже осколков. Пули просто вязнут в земле, не причиняя вреда людям, скрывающимся за ней.
Видимо, разведка фрицев показала, что разумнее на зачистку территории, по которой уже прошлись артиллерия и авиация, послать легкие танки, вооруженные двумя пулеметами. Из этих довольно неказистых с виду машин и полился на нас ответный огонь, плюс залегшая пехота к ним присоединилась. Но до этого, пользуясь эффектом неожиданности, мы успели вывести из строя еще три танка – одному башню сорвало, у другого баки вспыхнули, а третьему снаряд гусеницу сшиб. Короче, встала колонна, ни туда, ни сюда…
Но и моим бойцам несладко пришлось, когда на нашу позицию обрушился свинцовый ливень. Я скомандовал залечь, а сам к ближайшей пушке бросился – там наводчику, высунувшемуся из-за щита, пуля прямо в лоб прилетела.
Итого там двое осталось – заряжающий и подносчик. Молодые парни, сразу видать, необстрелянные, с глазами, круглыми от ужаса. Понятное дело, впервые увидеть мозги товарища, разбросанные по земле, то еще испытание.
– Ррработаем, мужики! – рявкнул я, соображая, куда какую рукоятку крутить. Так, вроде ничего сложного. Эта вправо-влево ствол поворачивает, эта вверх-вниз. А прицел – не до него, некогда целиться по науке. Я с вечера был на нервах, а когда их так выкручивает, я становлюсь ближе к своему Предназначению – или проклятию, это уж как назовешь, так и будет. И в это время во мне порой просыпается нечто, когда я начинаю чувствовать оружие, словно оно стало частью меня.
И с пушкой такое произошло. Лишь коснулся разогретого металла, на который кровь наводчика брызнула, – и все. Картина боя совсем другой стала…
Буханье сорокапятки нашего броневика справа, визг пуль, частые удары их по щиту пушки, крики людей – все это исчезло. Остались лишь я, пушка, немецкие танки на дороге – и мои руки, с неимоверной скоростью крутящие рукоятки, которые я видел словно отдельно от себя…
А потом я начал стрелять…
Я не знаю кто подносил снаряды, кто заряжал «сорокапятку». Я слышал лишь, словно во сне, как сбоку вскрикнул кто-то, и мне на щеку упала горячая капля. Но это не помешало моим рукам работать, а мне смотреть на поле боя так, словно передо мною не было бронированного щита. Немецкие танки были какими-то плоскими, словно картонными – и очень медленными, уязвимыми. Некоторые пытались съехать с дороги, подставляя корму – и получали снаряд под башню. Я не целился, я просто чувствовал смертоносный цилиндр в стволе «сорокапятки» – а потом посылал его, куда наметил. Несложное занятие, как дрова рубишь, не думая о топоре в руках, – просто смотришь на цели и бьешь, бьешь, бьешь…
Прошло совсем немного времени, а на дороге горели уже почти два десятка машин. Думаю, мы с пограничниками всю колонну пустили бы в расход, если б к врагу не подошло подкрепление…
Это была вторая волна вражьей силы и техники, перевалившая через границу. Фрицы уже поняли, что впереди идет не зачистка недобитого противника, а самый настоящий бой – в котором они приняли участие весьма активно.
В этой второй волне были танки посерьезнее, вооруженные не только пулеметами, но и пушками. Из которых по нашей позиции они и шарахнули.
Земля взметнулась вверх, завизжали осколки. Кто-то страшно закричал – и этот крик моментально вышиб меня из состояния боевого безумия.
И я сразу почувствовал боль – то огнем горела кожа на до крови стертых ладонях рук, неистово вращавших рукоятки пушки.
К счастью, способность нормально соображать вернулась ко мне довольно быстро. Расстояние до новой волны немецких танков было приличное, но я понял – еще несколько минут, и они, приблизившись, прицельным огнем превратят наш отряд в кучу разорванного мяса.
– Отходим! – заорал я.
Пушки, конечно, взять с собой было нереально. Поэтому мы лишь разбили выстрелами прицелы, а когда Иванов вылез из броневика, закинули в люк две гранаты. Боезапас рванул внутри, башня вздрогнула и скособочилась. То есть пушки и броневик врагу полностью исправными не достанутся.
И мы ушли, неся на себе убитых, – к грузовикам, которые удалось спрятать на поляне в чаще. К сожалению, недалеко, потому что меж деревьями особо не покатаешься.
Действовать надо было быстро, но у нас все было заготовлено заранее. Бойцы похватали вещевые и продовольственные мешки, совсем не похожие на удобные рюкзаки моего времени, четыре ящика с патронами и гранатами, две канистры с водой. К сожалению, хоронить мертвецов времени не было – немцы вот-вот должны были очухаться и вполне могли погнаться за нами в лес. Поэтому мертвых мы сложили в кузов одного из грузовиков, который облили бензином и подожгли. По мне, так даже лучше, чем в земле гнить.
Уходили быстро, так как фрицы все-таки в лес сунулись, и против превосходящих сил противника ловить нам было нечего. Хорошо еще, что тяжелораненых не было – одному бойцу лишь пулей кожу с плеча содрало, а второго выше уха чиркнуло по касательной. Перевязали их – и нормально. Идти могут – так вообще зашибись.
В бою мы потеряли девятерых. Много это? Мало? Не знаю… Но если б я не увел пограничников с заставы, они бы все остались там, среди развалин, разорванные на куски снарядами, изрешеченные пулями. А сейчас за мной шли бойцы, числом двадцать один человек. Живые. Выжившие в бою, который для многих из них был первым. И, наверно, это был неплохой результат.
Наверно…
– Слышь, командир?
Я обернулся.
Ага, опять тезка, сержант Иванов. Протягивает мне мешок с завязкой наверху.
– Я тебе тут собрал кое-что, еще на складе. Две пары тонких портянок, сухпай, ложка, фляга с водой.
– Спасибо, фронтовик, – кивнул я, принимая подарок.
– Привал бы хорошо для ребят сделать, – осторожно намекнул Иван. – Многие от пережитого еле на ногах держатся. Первый бой – самый трудный.
Я кивнул.
Мы и правда значительно углубились в чащу, вряд ли фрицы рискнут так глубоко в незнакомый лес сунуться. Да и не до нас им сейчас. Погнались было, разъярившись, но их, поди, тут же командиры и осадили. Им глобальный дранг нах остен надо продвигать, а не за двумя десятками красноармейцев по лесам гоняться.
– Привал, – скомандовал я. – Костры не разжигать, продукты и воду экономить, переобуться. Патроны и гранаты распределить поровну.
Бойцы устало расселись под деревьями, достали из продмешков советские сухпаи, завернутые в тряпицы и газеты. Сухари, тушенка в банках без опознавательных знаков, луковицы, сало, сушеная рыба, сыр. Бесхитростно – и сытно.
Я тоже присел на густую траву – и вдруг как-то сразу ощутил, как ломят мышцы и насколько пересохло в горле. У меня всегда так после того, как тело отработает бой в ускоренном режиме. Поэтому треть фляги с водой я осушил сразу и оторвался от нее лишь усилием воли. Черт его знает, сколько нам придется по лесам шататься, а родник на пути или речка могут и не встретиться.
В мешке оказался шмат колбасы, буханка хлеба, две консервы, лук. Жрать хотелось нереально, поэтому я с ходу заточил колбасу, полбуханки хлеба, цельную луковицу – и почувствовал что-то похожее на счастье, во всяком случае в желудке. Колбаса, кстати, показалась нереально вкусной. Наверно, она такой должна и быть, полностью натуральная, без консервантов и химических наполнителей. А может, я просто слишком сильно проголодался.
Набив брюхо, я снял сапоги, выбросил носки, порвавшиеся от тесного контакта с жесткой стелькой, и накрутил действительно тонкие портянки. Годное изобретение, кстати, для солдата самое то. Намочил ноги, снял сапоги, перевернул портянку – и снова стопы сухие, а это главное. И иди себе дальше, пока сырая часть портянки на икре сушится от тепла твоего тела. Не лучший вариант, конечно, но оптимальный, если другого выхода нет. А то потерял современный боец запас носков – и пиши пропало, хлюпай сырыми берцами по болоту и мечтай о сапогах…
Я и не заметил, как бойцы потихоньку придвинулись ко мне. Сидят, разглядывают, словно чуду-юду какую.
– Парни, вы чего? – настороженно поинтересовался я.
– Мы так, – пожал плечами самый смелый рядовой. – Разрешите обратиться?
– Разрешаю.
– Ну это… Дык… Понять бы, как вы это сделали.
– Чего сделал? – не понял я.
– Вы ж в одиночку одиннадцать танков подбили, я считал. Меньше чем за пять минут. И ни разу не промахнулись. Я только успевал снаряды подносить – когда Гришу убило, я вместо него встал. Каждый снаряд или под башню, или в бак. Это в Особом отделе так стрелять учат?
– Ага, – кивнул я. – В нем. Еще вопросы, солдат?
– Так точно…
– Ну? Чего мнешься, говори давай.
Парень нахмурился, решаясь, – и выбросил из себя:
– Что дальше, командир? Куда мы теперь?
Вопрос был хорошим. Я б сам был рад на него ответить, только вот ответа не было. За сегодняшний день местность, где мы находимся, станет глубоким немецким тылом, по которому фрицы будут шастать, как у себя дома. Ну и какой смысл был спасать этих людей от смерти? Для того, чтоб они один лишний день прожили и погибли в неравном бою либо попали в немецкий плен? Еще неизвестно, что хуже – быстро умереть от пули или долгие месяцы терпеть издевательства фашистов.
Как бы там ни было, теперь я ощущал ответственность за этих людей. Я был просто обязан довести их до своих… И когда я вот так, сжав до боли кулаки, напрягаю извилины, они порой выдают идеи. Не всегда прям на сто процентов годные, но когда других нет, и такие сгодятся.
Я достал карту, доставшуюся мне от особиста.
Так.
Граница леса здесь, примерно в километре от того места, где мы находимся. Далее карта-трехверстовка заканчивалась, но было понятно, что далее будет открытая местность, по которой днем отряду незаметно не пробраться. Да и ночью не получится – немцы наверняка все предусмотрели, и данная местность будет активно патрулироваться. Ну что ж, может, оно даже и к лучшему.
Я приказал расставить посты вокруг нашего маленького лагеря, после чего отдал приказ, многим показавшийся странным: спать. По очереди. Выспаться впрок как следует. Оставил сержанта Иванова за старшего, а сам ушел, сказав, что вернусь ближе к вечеру.
– А если не вернешься? – поинтересовался Иванов.
Я внимательно посмотрел ему в глаза и сказал:
– Значит, дальше ты будешь командовать вместо меня.

* * *

Лес закончился быстрее, чем ожидалось. Я выглянул из-за дерева, приложил к глазам бинокль – и вздохнул, увидев примерно то, что ожидал увидеть.
Сразу за лесом находилось крупное село, хат на сорок, выглядящих довольно скромно – одноэтажные деревянные строения, потемневшие от времени. При этом виднелись среди них дома поновее, посолиднее и побольше – небось, сельсовет, школа, клуб.
И везде были немцы.
Они вели себя вольготно, как дома. Один под гогот сослуживцев гонялся с длинным штык-ножом за свиньей, другой ковырялся в моторе бронетранспортера, третий полировал стекла черной штабной машины, припарковавшейся возле единственного в селе двухэтажного здания. Ну и патрули шастали вокруг села, поглядывая в сторону леса, – видать, опасались, как бы оттуда советская пуля не прилетела.
Но это они зря. Я ж не дебил с наганом лезть на целую толпу вооруженных врагов, расположившихся в селе на обед. Судя по всему, это было что-то вроде роты обеспечения: пока главные силы перли на восток, эти организовывали войскам комфортный тыл. Грамотно обставлялись, с немецкой основательностью. И сразу же заготовкой продуктов занялись. Фриц с штык-ножом наконец настиг свинью и заколол под аплодисменты зрителей, еще трое солдат вывели из коровника мощного быка, убили выстрелом в голову из винтовки и тут же принялись разделывать.
Жителей села видно не было.
Зато их было слышно…
На краю села находился габаритный сарай – сено в нем запасали, дрова или еще чего, не силен я в крестьянских делах. Но сейчас из того сарая доносился многоголосый бабий вой и детский плач. И у ворот – два фашиста с винтовками.
Ясно. Чтоб местные под ногами не путались, за руки не хватали, когда их скотину резать будут, деревенских в сарай определили. И караул выставили. Ну, остается надеяться, что потом, после окончания заготовки мяса, их оттуда выпустят – кому то ж надо будет разделанные туши на грузовики закидывать, что стоят вон там, в конце села.
Дислокацию роты я примерно понял и уже собрался уходить к своим, когда увидел, как к караульным подошел офицер и что-то приказал. Один фриц тут же убежал куда-то, второй, отчаянно жестикулируя, принялся что-то тому офицеру доказывать, но, видимо, прерванный резким окриком, вытянулся и козырнул, приложив руку к каске.
Я ждал, вмиг вспотевшими ладонями сжимая бинокль.
И дождался.
Убежавший караульный вернулся с канистрой, из которой принялся поливать бревенчатые стены по периметру. Тем временем по приказу офицера несколько пехотинцев подперли ворота сарая толстыми бревнами…
А я смотрел, закусив губу до крови и понимая, что ничего не смогу сделать против целой роты. Даже если замедлю личное время, даже если ринусь на них с «Бритвой»… Да, убью двоих, троих, может, больше. Но остальные точно меня прикончат, а следом гарантированно погибнут или попадут в плен бойцы, которые ждут меня в лесу…
И я смотрел, как офицер, прикурив сигарету, с наслаждением затянулся, а потом небрежным щелчком отправил ее в стену сарая…
Одна стена занялась сразу, за ней огонь перекинулся на соломенную крышу… Сарай горел неохотно, больше чадил – видать, недавно дождь прошел и древесина была сыровата.
А внутри кричали люди…
Таких страшных криков я никогда не слышал, и, надеюсь, больше не услышу. Хотелось заткнуть уши и убежать, чтобы не слышать этого, – но я стоял, чувствуя, как во мне разгорается такая лютая ненависть, которой у меня не было никогда и ни к кому. И если раньше я надеялся обойтись малой кровью, не рискуя своими бойцами, то сейчас понимал: после того, как я им расскажу об этом сарае, ни один из них не уйдет отсюда, пока эта немецкая рота не будет вырезана до последнего фашиста.
Люди кричали долго, минут десять, которые для меня превратились в вечность… Потом затихли, лишь трещало, прогорая, сырое дерево…
А офицер постоял еще немного, послушал, убедился, что внутри сарая никто больше не подает признаков жизни, – и что-то выкрикнул, после чего десяток солдат принялись таскать ведрами воду из колодца и заливать пожарище. Понятно для чего, чтоб огонь не перекинулся на другие хаты, в которых немцы, похоже, собрались заночевать.
Я же с трудом разжал пальцы, стиснувшие бинокль – как только я его не раздавил, не понимаю… Потом несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, чтобы унять дрожь во всем теле, – и пошел обратно к своим…
Когда я вернулся и рассказал о том, что видел, мне не поверили.
– Не может такого быть, – мотнул головой рядовой Сапрыкин. – Можете ударить меня еще раз, товарищ капитан, но это неправда. Немецкие товарищи…
– Ты совсем дурак? – перебил его сержант Иванов. – Какие, мать твою, товарищи? Они границу перешли, разбомбили заставу и два десятка наших убили. И продолжают убивать. Разрывы слышишь на востоке? Думаешь, это фейерверк наши устроили в честь дорогих немецких товарищей?
И тут Сапрыкина реально затрясло. Он закрыл ладонями лицо и глухо застонал, повторяя:
– Не верю, не верю, не верю…
Понятно.
Глубокий шок от пережитого. От пришедшего наконец осознания, что безвозвратно сломан тот устойчивый, понятный мир, в котором молодому, идейно подкованному солдату жилось довольно неплохо. Он вырос в этой среде, привычной для него, естественной, где граждане великой страны строят коммунизм, попутно уничтожая врагов народа, мешающих этой великой стройке. Так его воспитали, и в этом нет его вины…
И сейчас, когда этот мир рухнул в одночасье, трудно вот так, в одно мгновение превратиться из строителя светлого будущего в хладнокровного убийцу тех, кого он до сегодняшнего дня считал товарищами, друзьями, раздувающими мировой пожар на горе всем буржуям…
Что ж, теперь у него небольшой выбор: или перековаться в бойца с реальным, настоящим, не выдуманным противником – или же погибнуть от вражьей пули, которая, как правило, первыми находит слабовольных трусов.
– Короче, слушайте меня все, – негромко сказал я. – Кто не уверен в себе, кто боится или хоть немного сомневается в том, что мы поступаем правильно, – останется здесь, в лесу. Никто их не осудит, да и вещи стеречь кому-то надо, так как пойдем мы налегке. Остальные: ждем темноты и дальше действовать будем так.

* * *

Вызвались все, даже Сапрыкин, до конца осознавший происходящее. Бывает такое, что человек, находящийся на распутье, перемалывается – и становится другим. Зверем со злыми глазами, осознавшим, что или ты их, или они тебя, и третьего не дано. Похоже, поверил Сапрыкин моему рассказу и теперь рвался в бой – думаю, в том числе чтобы проверить, не зря ли он поверил мне…
Но я, поразмыслив, из оставшихся в живых отобрал восьмерых. Тех, кто прошел финскую, Халхин-Гол, хасанские бои – и сумел остаться живым этим утром, под градом немецких пуль, что тоже было непросто. Мне нужны были те, кто умел убивать – жестоко, без раздумий, без сожаления. Потому что лишь такие бойцы могли совершить то, что я задумал.
Мы терпеливо дождались ночи, после чего прокрались к кромке леса.
Фрицы не спали. В хатах горел свет, оттуда слышались приглушенные пьяные выкрики – фашисты праздновали удачно завершившийся первый день войны. Это хорошо. Это просто замечательно.
Мы подождали еще пару часов, пока в большинстве хат не погас свет.
И двинулись вперед.
Я заранее рассказал всем, что нужно делать, – и никто не переспросил, не усомнился, не предложил свой вариант. Что ж, похоже, я не ошибся, выбирая бойцов для сегодняшней миссии.
Патрульные лениво шастали вокруг деревни парами. Курили, болтали друг с другом. Ну а чего скрываться-то, когда на западе свои, на востоке свои, везде свои. Кто ж, будучи в тылу на своей земле, напрягается насчет бдительности?
И тут мы их слегка разочаровали.
Из оружия у нас были лишь револьверы и ножи-финки, простые, как сама смерть. Длинный клинок, всаженный в гладкую деревянную рукоять, усиленную оковкой. Все. Я, признаться, финки недолюбливаю из-за травмоопасной рукояти – когда нож с гардой, мне спокойнее, хотя при должной сноровке и финкой можно врага уработать только в путь. И словно предвидя это, сержант Иванов перед выходом протянул мне большой и тяжелый нож типа «боуи» с широким клинком, снабженным внушительным долом, гардой и рукоятью, как у кавалерийской шашки.
– Держи, командир, «канадца».
– В смысле «канадца»? – не понял я, принимая оружие.
– Нож канадского типа, – сказал Иван. – Его делают наши, вачинские, на заводе «Труд». Жаль, что мало выпускают, достать тяжело. Однако я один раскопал для себя. Но тебе нужнее. А я и финкой обойдусь, не впервой.
– Благодарю, – кивнул я, взвешивая в руке оружие, ну совсем не похожее на русский нож. Тем не менее он мне понравился, для нашей цели годный предмет. Более чем годный… А «Бритва» пусть у меня в руке пока полежит, слишком уж больно, когда она наружу вылезает. Да и оружие последнего шанса никогда не помешает…
Первый патруль я взял на себя. Подкрался сзади в высокой траве и одним движением руки перерезал горло первому фрицу. И пока тот хрипел и булькал кровью, заливавшейся в легкие, дал со всей силы ногой в пах второму, и когда тот согнулся, с размаху вонзил ему широкий клинок под каску, ощутив через рукоять, как тот легко прошел меж шейными позвонками.
Но это было еще не все.
Пригнувшись, я начал быстро стаскивать со второго фрица униформу. Первый был в этом плане бесполезен – кровища из перерезанного горла залила весь китель. А вот второй очень даже годился, тем более что я нож в ране оставил, чтоб она меньше кровила.
Все получилось как нельзя лучше: спасибо яркой летней луне и ясному ночному небу, переоделся я быстро. Сапоги только свои оставил, фашистские не подошли, уж больно размер мелкий оказался. Ну да ладно, ночью и так сгодится. Винтовку на плечо, каску на голову – сойдет, несмотря на то что китель я еле застегнул. Блин, и как они при столь субтильном телосложении Европу завоевали? Я, еще когда за деревней следил, заметил: большинство из них такие, соплей перешибешь – а поди ж ты, четыре года нашу страну терзали, сволочи.
Точку сбора мы наметили у крайней избы, в глубокой тени. Нормально ребята справились, если честно, лучше меня – четверо из них уже были в немецкой форме.
– Ладно, пошли, – прошептал я. – Начинаем оттуда.
Двери и окна немцы не закрывали – июньская ночь душная. Так что в дом мы вошли свободно.
Я в немецком так себе, кроме «хенде хох» и «Гитлер капут» знаю немного. Но достаточно, чтоб понять, о чем речь. У нас во Французском легионе был один немец по имени Курт, доставал всех игрой на губной гармошке, пока ее капрал не отобрал и не сломал. Со скуки тот немец в редкие свободные минуты пытался общаться с сослуживцами не только по-французски, который знал примерно так же, как и я, но и на своем родном языке. Потому я кое-что запомнил – достаточно, чтоб хоть немного понять, о чем речь. Так что когда в хату ввалились незнакомые коллеги, стало ясно, что фрицы слегка озадачились. Посыпались было вопросы: кто такие, откуда? Но быстро сошли на нет. Какая разница? Свои же. Тем более что каждый из нас, как было обговорено заранее, улыбался во весь рот.
Это их и подвело.
Всех шестерых мы, подойдя ближе, закололи ножами как свиней, они даже осознать не успели, что происходит. Мои ветераны все как один били финками в сердце, причем по несколько раз, в ритме швейной машинки. В одно мгновение изба наполнилась предсмертными хрипами, которые, впрочем, были недолгими – с пробитым сердцем человек живет очень мало.
Так мы обошли четыре хаты, в которых еще горел свет.
А потом и остальные, где свет был уже потушен.
Как-то классик спел о героях войны, которые прошли по фашистским тылам, держась, чтоб не резать врагов сонными. При всем уважении к его творчеству – не верю. Благородство возможно по отношению к благородному врагу, который не нарушает мирных договоров и не сжигает заживо мирных мужиков, женщин, детей…
Но сейчас явно был не тот случай. Потому действовали мы совершенно не благородно, но эффективно, проламывая клинками виски спящих и вскрывая шеи проснувшимся. Ибо на этой войне не было места для благородства. Но зато была цель – убивать эту нечисть.
Любыми способами.
И любой ценой.
Даже ценой собственной жизни…
Но на этот раз наши жизни остались при нас, и минут через двадцать мы стояли возле двухэтажного здания, возле которого была припаркована черная штабная машина.
Во время нашего кровавого квеста бойцы уже успели увидеть тот самый сарай, внутри которого лежали обгорелые трупы – большие и совсем маленькие… И потому, не сговариваясь, пограничники сняли бревно с ближайшей коновязи и подперли им дверь двухэтажного здания. А после принесли из штабной машины две канистры с бензином – офицер, как настоящий немец, оказался запасливым и предусмотрительным. Правда, вряд ли он ожидал, что благодаря его предусмотрительности получит на чужой земле столь теплый прием.
Дом, стены которого были обильно политы бензином, бойцы подожгли с четырех сторон. Огонь полыхнул до небес, пожирая дерево, иссушенное временем и летним зноем, – вот что значит добротная двускатная крыша, которой любой дождь не помеха.
Изнутри послышались вопли на немецком. Кто-то из фашистов ломанулся в открытое окно, но, получив пулю в плечо, упал внутрь. Второму выстрел из револьвера оторвал ухо. Пограничники специально не стреляли на поражение. Они платили жестокостью за жестокость. И я не осуждал их. Я просто стоял и смотрел на огонь до тех пор, пока вопли внутри дома не потонули в грохоте крыши, обвалившейся внутрь.
Все было кончено… с этой ротой. Но в любой момент сюда могли подойти другие подразделения. Я не исключал, что с территории Германии наступающие части могли двигаться и ночью. Поэтому действовать нужно было очень быстро.
– Иванов, в грузовик – и за нашими, – скомандовал я. – Остальные – собираем чистую фашистскую форму, оружие, продовольствие, грузим это все во второй грузовик.
– А форма зачем? – подозрительно прищурился рядовой Федотов, здоровенный мужик с лапищами, смахивающими на грабли. – Когда гансов резали, оно понятно, но дальше-то к чему? Аль мы не советские солдаты?
– А затем, что в нашей форме мы доедем не до своих, а до первого немецкого пулеметного взвода, – пояснил я. – А так у нас будет шанс прорваться.
– Ну… ладно, – пожал квадратными плечами Федотов.
Понимаю, советским людям, пока что как следует не видевшим ужасы этой войны, моя идея могла прийтись не по вкусу. Они не осознавали масштабов произошедшего, не знали, с каким жестоким врагом им предстоит столкнуться. Наверняка они считали, что не подобает красногвардейцу переодеваться в форму врага, что воевать надо только со звездами на фуражках. Ничего, скоро они поймут, что война – это когда ты жив, а твой враг мертв. Любой ценой и любым способом. А все остальное так, слова и символы, которые наверняка имеют смысл в мирное время, но на войне порой изрядно вредят, когда в погоне за ними люди забывают об основной цели войны: убивать врага.
Любой ценой.
И любыми способами.

* * *

Немецкие фонарики с петлей для подвешивания на пуговицу ночью оказались хорошим подспорьем. Как и полная луна, кстати, благодаря чему мы довольно быстро справились с задачей. Тем более что подкатил грузовик с нашими, и теперь мы работали в два десятка рук. Я знал: у наших, там, на востоке, с продовольствием наверняка уже туго. Страна пока что в шоке, в столице правительство пока лишь осознает масштаб трагедии, и регулярные поставки самого необходимого воюющим войскам наладятся еще очень не скоро. Потому первым делом бойцы по моему приказу собирали тушенку и сухари. Они всегда в дефиците на войне, в отличие от оружия и патронов, которые всегда можно забрать у убитого врага.
Помимо двух грузовиков нам досталось несколько мотоциклов с пулеметами MG-34 на колясках и два «Ханомага», оснащенных тем же вооружением. Эти полугусеничные бронетранспортеры обладали неплохой проходимостью и вместительностью – в одной машине помимо экипажа помещалось десять человек.
Солнце еще не взошло, когда мы были готовы к походу. Все переодеты в немецкую форму, один грузовик набит жратвой, второй же мы напичкали сюрпризами, подложив под пустые ящики в кузове гранаты с выдернутой чекой. Когда я показал, как это делается, даже бывалые бойцы покачали головами.
– Годная придумка, командир, – сказал сержант Иванов. – Хотел бы я поучиться в той военной академии, где на такое натаскивают.
Я лишь хмыкнул. Если рассказать, что мои «академии» раскиданы по разным мирам, не поймут. И не исключено, что пристрелят на всякий случай – на войне больные психи опасны своей непредсказуемостью.
В штабной машине я нашел чемодан со вторым комплектом обмундирования немецкого офицера и искренне порадовался находке. Фриц был поздоровее своих подчиненных, и его шмот сел на меня замечательно. Даже сапоги подошли, оказавшись на размер больше – как раз под нормальные портянки. В немецких званиях я не разбирался – офицер, и ладно. Который при жизни был педантичным до оскомины, гореть ему в аду. Даже ремень, даже кобура с «вальтером» были в том чемодане, не говоря уж о фуражке.
Кстати, надо отметить, что фрицы к войне подготовились основательно. В сумках убитых солдат помимо сухарей и консервов были таблетки для обеззараживания воды и разжигания костра, маленькие полевые плитки, складные столовые приборы, наборы для бритья и умывания, зубные щетки, пасты, наборы для шитья и еще много разных мелочей, так необходимых солдату в повседневной жизни.
– А наша «мосинка» все равно лучше, – хмуро сказал тогда один из бойцов, осмотрев немецкий карабин. Наверно, просто чтобы что-то сказать…
Теперь я ехал в штабной машине правильно, на переднем сиденье, с водителем, которым вызвался быть сержант Игнатов, по его утверждению, знавший немецкий «со словарем». Впереди катились два мотоцикла с колясками и пулеметами, сзади колонной ехали два «Ханомага», посредине – грузовик с едой и боеприпасами. На мой взгляд, нормальная тема – рота движется к месту дислокации. А что бойцов недокомплект – ну, мало ли почему оно там. Война же ж.
Ехали мы по грунтовке, изрядно убитой гусеницами фашистских танков. Была бы осень, немецкая штабная машина застряла б в грязи напрочь вместе с мотоциклами, и, пожалуй, грузовиком тоже. Гусеничные «Ханомаги», может быть, осилили бы такой путь, но это не точно.
Куда я вел свой маленький отряд? Нет, не в Киев, хотя дорога, судя по трофейным очень подробным немецким картам, тянулась именно туда. Если уж воевать с врагом, значительно превосходящим по силе, то делать это лучше на местности, которую отлично знаешь.
А я просто прекрасно знал один участок украинской земли неподалеку от Киева, который через сорок пять лет люди назовут Зоной отчуждения…

* * *

Солнце вылезло из-за горизонта – и мы услышали грохот. И впереди, там, где шел бой, – и сзади, где катилась на восток вторая волна немецкой техники…
А справа и слева от дороги во все стороны расстилалась жуткая картина.
Сгоревшие танки. В основном наши. Небольшие, угловатые, далекие от совершенства. Очень скоро советские конструкторы, учась на своих ошибках, осознают все недостатки этих моделей, и боевые машины начнут стремительно модернизироваться. Но пока что они только горели вдоль дороги.
Вместе с подбитыми немецкими.
Но последних было намного меньше…
Видели мы несколько наших артиллерийских батарей, бойцы которых бились насмерть – и были буквально размазаны по земле вместе со своими «сорокапятками». Немцы не стали идти на прорыв, потеряв пару танков, а просто подождали, пока бомбардировщики сделают свое дело…
И, конечно, в траве, еще вчера высокой, а сегодня практически везде сгоревшей, лежали трупы. Много трупов. Вся земля была усеяна ими. И, опять же, убитых солдат в немецкой форме было намного меньше, чем в советской. Возможно, отчасти потому, что по полю бродили немецкие санитарные команды в сопровождении пехотинцев, которые периодически стреляли в лежащих из винтовок и пистолетов. Добивали раненых. Понятное дело, что не своих…
– Сволочи, – прорычал Игнатов. – И что, командир, мы ничего не сделаем?
– Сделаем, – сказал я. – Но немного попозже.
Мое внимание привлекла транспортная колонна, едущая впереди к линии фронта, которую мы постепенно нагоняли.
Странная колонна.
Очень странная…
Охраняли ее знатно. Позади ехали два таких же мотоцикла, как у нас, по бокам – два легких танка. А еще нам был виден задний борт последнего в колонне крытого грузовика, на тенте которого был выведен овал, внутри которого угадывался меч, обвитый лентой. И какие-то надписи по кругу…
Я поднял бинокль к глазам.
Ага, руны. Вернее, латинские буквы, стилизованные под руны, так что можно было прочитать нечто вроде «DEUTSCHES AHNENERBE».
Хммм… Интересно…
О фашистской организации «Аненербе», что в переводе значит «Наследие предков», я был наслышан – как и любой человек, хоть немного интересующийся историей. Идеологи, создавшие для фюрера новую религию, врачи, потрясшие современников бесчеловечными опытами над людьми, мистики, накопавшие в древних религиях и ритуалах такое, что их записи засекречены до сих пор, – это все оно, «Аненербе».
Но какого дьявола они делают здесь, да еще под такой усиленной охраной? Что такого мистического можно волочь на передовую в крытых грузовиках?
И пока я размышлял над этим, мне пришло в голову еще одно.
А почему, собственно, в начале войны Гитлер так рвался к Киеву, поставив его захват целью более важной, чем Москва? Если я не полностью забыл курс школьной истории, по его приказу даже часть войск группы армий «Центр», нацеленная на Москву, была перенаправлена, дабы усилить группу армий «Юг», воюющих на киевском направлении.
Зачем?
От этих мыслей у меня аж по позвоночнику побежали мурашки. Я почувствовал, что нахожусь на пороге разгадки какой-то тайны, которая может очень серьезно повлиять на ход этой войны. Сейчас о ней я знал больше, чем любой человек в СССР, только толку от этих знаний было немного. Да, благодаря моим усилиям нам удалось немного потрепать фашистов, сжечь несколько легких танков. И два десятка бойцов я спас. Ну и что это за успехи в масштабах великой войны? Капля в море! А сейчас я вдруг интуитивно почувствовал – я могу сделать больше.
Гораздо больше.
Нет, не я.
Мы можем!
Мой отряд, который верит в меня – а это уже очень и очень много…
Но если отбросить эмоции – что мы объективно могли сделать?
Пока что ничего, к сожалению. Только ждать – и наблюдать за этой странной колонной. Которая, кстати, свернула с дороги и по еще более узкой грунтовке направилась вдоль линии фронта к какому-то небольшому городишке, уже изрядно пострадавшему от бомбежки, но пока еще как минимум наполовину целому – видимо, немецкие летчики решили разрушение мирного города оставить на потом, сосредоточившись на военных объектах.
Светиться прямым преследованием мне не хотелось, потому я тормознул свою колонну и коротко объяснил, что к чему.
Бойцы молчали, переваривая услышанное. Тут даже сержант Иванов с сомнением почесал в затылке.
– А ты уверен, командир? Нам бы к своим прорваться да фрица бить, а не за какими-то непонятными ненербями следить.
– Уверен, – отрезал я. – Видели, что вокруг делается? Наши отступают к Киеву, там закрепятся и будут стрелять по любому, кто попытается перейти линию фронта – особенно в немецкой форме. Сейчас мы здесь незаметны в общей неразберихе. И пока это так, нужно выжать из нашего преимущества максимум. Фрица бить можно и не только стреляя из окопа, но и так, как мы сделали это ночью. Хитростью. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Та колонна неспроста танками охраняется. И если мы о ней узнаем побольше, то нашим эти сведения очень сильно помогут. К тому же ничто не мешает нам следующей ночью поработать так же, как мы поработали этой.
Не знаю, хорош я был как оратор или не очень, но, по крайней мере, никто меня не послал – и на том спасибо. Хотя подозрительные взгляды кидали, конечно. Думаю, первое впечатление от моих зверских воплей и двух удачных боевых операций прошло, и бойцы уже начали замечать, что не совсем такой я, как они.
По речи, которая по прошествии семи десятков лет стала изрядно другой.
По повадкам, которые у офицеров НКВД наверняка иные.
По тем мелочам, которые отличают чужого от своего – а я в этом времени был чужим, хотя от души желал помочь тем, кто бил фашистов в те страшные годы. Да и кто бы, окажись на моем месте, думал по-другому?
Однако, как бы ни хотелось мне говорить с этими бойцами, с которыми я бился бок о бок, на простом человеческом языке, надо было продолжать играть роль сурового командира. Иначе еще сильнее начнут сомневаться, и тогда все мои героические планы накроются медным тазом.
– Задача ясна? – рыкнул я.
– Так точно, – вразброд отозвались бойцы.
– А если так точно, то сейчас двигаем в объезд этого городишки. Зайдем в него с другой стороны. Вопросы?
– Никак нет.
– Значит, по машинам.

* * *

Объездная дорога оказалась еще хуже, чем та, по которой мы ехали до этого. Так, не дорога, а раздавленная земля, по которой прошлись многочисленные гусеницы и колеса грузовиков. Водитель одного мотоцикла не справился с управлением и заехал в воронку от бомбы, на дне которой валялась изуродованная нижняя половина чьего-то трупа. Причем заехал конкретно, повредив коляску.
Я не стал экспериментировать с извлечением мотоцикла из ямы, просто приказал бойцам снять пулеметы с обоих мотоциклов и пересесть в «Ханомаги». По такому бездорожью лучше двигаться на гусеницах, а то недолго и шею себе свернуть.
Моя штабная машина выла движком, но пока тянула по раскисшей почве, не застревая, – и на том спасибо. Я б тоже пересел в «Ханомаг», но в случае чего солидный черный автомобиль однозначно добавлял нашей кавалькаде престижа, и нас не останавливали встречные немецкие подразделения и патрули полевой жандармерии, хорошо заметные издалека по крупным металлическим бляхам-горжетам, висящим на груди.
Я ехал – и удивлялся, как быстро возвращаются давным-давно забытые знания того периода, когда я плотно интересовался историей Второй мировой войны. Вот и про жандармерию вспомнилось, и про горжеты. Похоже, это как с иностранным языком, который когда-то изучал и позабыл за ненадобностью. Но стоит попасть за рубеж – и откуда что берется? Слова и предложения, казалось бы, давно стертые в памяти, всплывают сами собой, и ты уже более-менее бойко общаешься с аборигенами, удивляясь сам себе. Интересно, что еще полезного всплывет в моей голове в ближайшее время?
Мы уже почти обогнули городок по широкой дуге. Оставалось объехать небольшой лесочек, чудом не сгоревший при бомбежке, но тут Игнатов невольно притормозил.
Потому, что впереди стояла очередь.
Наши. Много, человек сто пятьдесят, а может, и больше.
Пленные.
Естественно, обезоруженные, без ремней и сапог, люди стояли – и ждали.
Своей очереди…
Фрицев, их охранявших, было человек сорок. Стояли с винтовками на изготовку, штыки примкнуты, ноги расставлены. В случае чего начнут колоть-стрелять без промедления.
А впереди работала еще одна немецкая команда, числом около взвода, плюс два пулеметчика. Следили за тем, как наши бойцы под прицелом винтовок и MG34 копают большой ров.
Они уже почти закончили, одни головы виднелись и земля, вылетающая из рва. Видимо, взводному офицеру этого показалось достаточно, и он махнул рукой.
Две очереди слились в одну…
Я видел, как голова одного из наших бойцов взорвалась кровавыми брызгами, словно арбуз, по которому ударили кувалдой. А больше ничего не видел, так как ярость красной пеленой застила взгляд…
Но я страшным усилием воли заставил себя успокоиться.
Немцев было слишком много. А нас – слишком мало. Конечно, неожиданность и два «Ханомага» были хорошим козырем, но на близком расстоянии достаточно одной гранаты, заброшенной в открытый сверху кузов, чтобы от половины моего отряда ничего не осталось.
А между тем расстрельная команда отделила от очереди десять пленных и выстроила их на краю рва. Немцы работал быстро и деловито, будто скотину на убой вели. Впрочем, их пропаганда нас так и позиционировала – скоты, мол, не люди. Что-то типа агрессивных обезьян, от которых надо просто зачистить землю, а менее агрессивных заставить работать на себя. Так что сейчас, с их точки зрения, ничего ужасного не происходило. Разоружили тех агрессивных и зачищаем в ноль. Как тараканов давим или клопов, к которым не может быть ни жалости, ни сострадания…
Увидев нашу небольшую колонну, офицер расстрельной команды даже рукой махнул в знак приветствия – который его подчиненные расценили как руководство к действию.
И вновь две очереди распороли воздух, и десять мертвых тел, изуродованных пулями, попадали в ров…
Стратегически правильно было просто проехать мимо. И, думаю, ветераны этой войны году в сорок четвертом, попав в аналогичную ситуацию, так бы и сделали. Задание важнее эмоций, из-за которых ни боевую задачу не выполнишь, ни людей не спасешь, да еще вдобавок и сам погибнешь.
Но со мной были не ветераны, а бойцы с опытом войны в один день и одну ночь, которого очень мало для объективной оценки подобной ситуации. Поэтому, когда с «Ханомагов» начали практически одновременно молотить четыре пулемета, я открыл дверцу и на ходу выпрыгнул из машины – благо скорость была невысокой.
И вовремя.
Фашисты, что охраняли пленных, все-таки успели повоевать в Европе и имели кое-какой опыт боевых действий. И хотя неожиданная атака выкосила практически всю расстрельную команду и треть пехотинцев, охранявших пленных, остальные сориентировались в обстановке – и случилось то, чего я боялся.
В «Ханомаги» навесом полетели гранаты с длинными рукоятками…
Из бронетранспортеров успели выпрыгнуть лишь несколько человек. А потом один за другим раздалось несколько сильных хлопков… И следом – мощный взрыв.
Один их «Ханомагов» просто разворотило. Он, как распустившийся стальной цветок, раскрылся рваными листами брони. Ну да, в него мы сгрузили несколько ящиков с гранатами, которые сейчас и сдетонировали. Над вторым бронетранспортером просто взметнулось пламя, из которого вывалился боец, горящий словно факел. По ходу, запасные канистры с бензином полыхнули…
А потом грохнуло так, что аж сами фрицы присели. Одна из гранат прилетела в наш грузовик, набитый продовольствием, оружием и боеприпасами – и, упав на тент, рванула.
И следом за ней – все, что было под тентом.
На подобное я всегда реагирую раньше, чем до мозга дойдет, что случилось. Я упал на живот, выдернул из кобуры «вальтер», и прострелил головы двум ближайшим фрицам. Ничего так немецкая машинка, довольно точно работает даже без пристрелки. Жаль, патронов в ней осталось только шесть штук, да еще один магазин в накладном кармане на кобуре, – и на этом моя огневая мощь заканчивается.
Я бросил быстрый взгляд вбок.
Хреново…
Раскинув руки, опрокинулся на спину один из моих бойцов – какой-то меткий фриц вогнал ему пулю точно в низ каски, которая на таком расстоянии при прямом попадании из винтовки шьется словно бумажная. А я и выстрелить не могу, потому как не вижу врага за спинами пленных, что после взрыва присели на корточки, обхватив головы руками. Блин, пацаны совсем, лет по двадцать. Чего удивляться? Позавчера было мирное небо над головой, а сейчас – ад на земле. К тому же враги во врагов стреляют, поди пойми, что происходит… Героизм – он постоянным не бывает. Для него вспышка нужна, искра, которая, как в танке, запустит двигатель – и тогда машина попрет вперед, давя все на своем пути. А без этой искры любой танк – это просто бесполезная груда железа.
И я выдал эту искру. Сбросил с головы немецкую фуражку, вскочил на ноги, сорвал с себя фашистский китель, под которым была гимнастерка офицера НКВД, и заорал:
– Бойцы! В атаку!!! За Родину!!!
И ринулся вперед, продолжая орать на ходу:
– Бей врага, ребята! Вали уродов!!! – тут же подав личный пример.
Офигевший от моего превращения показавшийся у меня на пути немец с винтовкой попытался направить на меня оружие – но на секунду опоздал. Я ладонью отбил ствол в сторону, от души с ноги заехал фашисту сапогом по колену, а когда фриц согнулся, рубанул локтем по позвоночнику сверху вниз, вложив в удар весь вес своего тела. С приседом, словно дрова рубил.
Можно было, конечно, выстрелить, патронов в пистолете хватало. Но мне надо было безоружным пример подать как действовать.
И – сработало! Зажгла моя искра двигатель! Я прям увидел, как отрешенная беспомощность в глазах пленных моментально сменилась лютой яростью…
Они все почти одновременно бросились. С голыми руками. Босые, избитые, в рваных солдатских рубахах – на вооруженных фашистов. Да, те стреляли, кололи штыками – но наших было больше.
Не обращая внимания на раны, на кровь, из них хлещущую, пленные убивали своих мучителей. Страшно убивали. Молотя кулаками, выдавливая пальцами глаза, впиваясь зубами в горла, мерзко воняющие одеколоном, которого немцы на себя не жалели…
Если меня спросят, что мне больше всего запомнилось в этой бойне, я скажу – звериный рык парнишки, пальцами разрывающего рот фашиста…
И запах.
Жуткая смесь вони ядреного пота, сладковатого запаха крови и грубоватого аромата этого треклятого немецкого одеколона…
Я тоже дрался. Экономя патроны, ткнул стволом в морду какого-то фрица, чуть большой палец себе не вывернул. Но почувствовал рукой, как ствол проламывает кость за выбитым глазом, так что выстрел сэкономил. Другому рукоятью пистолета в подбородок наотмашь заехал. Тоже нормально вышло, нокаут.
А вот третий меня чуть штыком не пропорол, сволочь… Но – повезло. Мне. А не невысокому парнишке из моего отряда, который под штык поднырнул и на всю длину принял его грудью. И осел мешком на землю, схватившись за ствол и не давая фрицу выдернуть винтовку. Тот по инерции вперед шагнул – и тут я его по горлу ножом и полоснул, который до этого под немецким кителем прятал и про который только сейчас вспомнил. А парнишка тот глянул на меня снизу, прохрипел:
– Живи, командир… За Родину отомсти…
И умер, уставившись стекленеющими глазами в небо, черное от чужих самолетов…
К счастью, у фашистов не было автоматов, только винтовки, а единственный пулемет молчал. Те, кто был рядом с ним, уже умерли, а конвоирам было не до него. Надо признать, дрались они яростно – но куда им было до ярости пленных, которых они обрекли на смерть.
Через несколько минут все было кончено. Немцев просто разорвали голыми руками…
Но дорогой ценой.
Из моего отряда в живых осталось шестеро. Из бывших пленных – треть. Все в крови, своей и чужой. Несколько человек ранены, двое тяжело. И все на меня смотрят…
А я далеко не всесилен, хоть и из будущего. Если в немецкой форме еще имелся шанс и фрицев подчистить неслабо, и разведать, что там «Аненербе» задумало, то теперь был лишь вопрос очень недолгого времени, когда немцы зачистят нас.
Я не винил тех, кто открыл стрельбу и погиб смертью храбрых. Скорее всего, на их месте я поступил бы так же. Но я был на своем, с неподъемным багажом боевого опыта за плечами, привыкший просчитывать целесообразность каждого шага, который на войне в любую секунду может оказаться последним. Поэтому оставалось лишь признать, что моя задумка провалилась… Провалилась по тому сценарию, который я расписал для нее.
Значит, нужно было задействовать новый.
Но сначала я должен был что-то сказать тем бойцам, что смотрели на меня с надеждой…
Увы, не было у меня для них решения. Хотя… Почему нет?
Вариант с переодеванием больше не прокатил бы – униформа практически всех мертвых немцев была залита кровищей. Оно и понятно, когда живое человеческое тело рвут на части, по-другому и быть не может.
Но там, неподалеку от пулемета, стоял грузовик, на котором, по ходу, приехала расстрельная команда. Маловат транспорт для тридцати с лишним человек, но жить захочешь – потеснишься. А еще невероятным образом уцелела штабная машина. Лишь по крылу осколок царапнул, а в остальном без повреждений.
В общем, план у меня созрел мгновенно. Да не план, а, скорее, единственно возможный выход.
– Так, бойцы, – сказал я. – Хватайте оружие какое найдете – и быстро в кузов. Есть кто-то еще, кто грузовик водить умеет?
– Ну я могу, – отозвался один из пленных.
– Значит, найди себе немецкий китель, который поменьше залит кровищей, надевай – и за руль. Те, кто был со мной, – трое в штабную машину, один в грузовик, рядом с водилой. И двигайте на восток, к Киеву. Как до линии фронта доедете, ищите место где поспокойнее – и ночью пробирайтесь к своим, только немецкую форму снять не забудьте. На этом все. Выполнять.
– А ты, командир? – поинтересовался Сапрыкин. Легко раненный в руку, но живой. Надо же, «командир»… А я думал, он меня за тот удар в челюсть до конца жизни ненавидеть будет.
– А у меня тут дело есть, – сказал я, кинув взгляд в сторону городка. И предвидя, что пограничники сейчас начнут протестовать, рыкнул:
– Это не обсуждается! Выполняйте приказ!

* * *

Нехотя, но приказ они все же выполнили.
Я это видел, когда пару раз обернулся на пути к городку. Бойцы довольно оперативно залезли в грузовик, помогая раненым, – и выдвинулись туда, куда я сказал. Вот и ладушки, вот и хорошо. Шансов, что они доберутся до своих, очень немного, но возможность выжить – это всяко лучше, чем гарантированно лечь от немецкой пули в могилу, которую тебя заставили выкопать. Во втором случае по-любому без вариантов, а в первом, глядишь, кому-то и повезет.
На месте короткой, но кровавой битвы я нашел офицерский китель и фуражку, которые сбросил ради поднятия боевого духа бойцов. Без них мой план можно было сразу в расход пускать, причем вместе со мной. А с ними, может, что-то и получится…
Я всегда был полностью согласен с древнекитайской истиной насчет того, что война – это путь обмана. Кидаться при каждом удобном случае грудью на вражьи штыки – это не героизм, а несусветная глупость. Мудрость бойца состоит в том, чтобы убить врага и при этом самому остаться в живых, дабы иметь возможность уничтожить и второго, и третьего. При этом надо помнить, что к врагу неприменимы такие понятия из мирной жизни, как благородство, честь, совесть – и так далее. Ибо единственное, что можно чувствовать к врагу, – это желание его убить.
Любой ценой.
И любыми средствами…
Ближе к городу уничтоженной техники стало попадаться больше. Бойцы Красной армии защищали населенный пункт яростно – но недолго. Стратегически Киев однозначно был важнее, и советские войска отошли к нему. А на поле боя остались несколько сгоревших немецких танков… и гораздо больше наших… И трупы в обмундировании цвета хаки – тут и там. Много трупов, очень много. И ни одного немецкого – своих фрицы уже успели подобрать.
А наших – добить… Штыками, чтобы не тратить патроны. Человеческое тело длинный немецкий штык способен прошить насквозь. Хочешь добить – ударь в сердце и проверни, чтобы человек ушел быстро, почти не почувствовав боли. Но нет, немцы били по-другому. В живот, несколько раз, проворачивая клинок в кишках, словно мешалку в тесте.
Я хорошо видел это по характеру ранений. После такого не выжить, но умирать придется долго. Бой был вчера, но некоторые тела еще не успели окоченеть. Потому что умерли недавно, может, два часа назад, может, меньше… Интересно – зачем убивать так? Откуда эта жестокость к противнику, которого застали врасплох? Как и чем смогли накачать такой ненавистью мозги простого немецкого рабочего, сунув ему в руки винтовку и послав воевать в чужую страну?
Но, как бы там ни было, теперь это уже не простой зарубежный трудяга, а тупая машина для убийства. Бороться с которой можно лишь одним способом…
Я крался по полю, короткими перебежками перемещаясь от одного сгоревшего танка к другому. За броней одной развороченной советской машины мне послышался стон. Прости, солдат, но сейчас я ничем не могу тебе помочь. Я очень надеюсь, что ты найдешь в себе силы выбраться из разбитого танка и добраться до своих. А у меня сейчас другая миссия. Нутром чувствую – важная.
Очень важная…
Сталкерская чуйка аж звенела во мне, когда я наконец добрался до полуразрушенного кирпичного здания и прижался к шершавой стене. Невдалеке слышалась немецкая речь, потрескивал костер, звенели ложки об котелки. Фрицы обедали. Это в плюс. Когда человек ест, он думает о своем брюхе, а не о войне, и это мне очень на руку.
Отдышавшись, я критически осмотрел свою одежду. М-да, видок еще тот. Немцы народ аккуратный, к своему внешнему виду весьма требовательный. А я после боя и путешествия среди грязных останков военной техники походил на офицера, который неделю был в жестоком запое, между приемами значительных доз шнапса отлеживаясь в придорожных канавах.
Ладно…
Я ужом вполз в разрушенный дом и притаился. Хорошее место с темными углами, очень удобными для того, чтобы спрятаться в глубокой тени – или же использовать те углы по иной надобности.
В общем, я не ошибся.
Не прошло и десяти минут, как я услышал похрустывание кирпичной крошки под подошвами сапог. Какому-то фрицу после обеда приспичило отлить, а может, и отложить что-то посущественнее. И для этих манипуляций дом, разбитый бомбой, подходил как нельзя кстати.
Это было хорошо.
Нужду люди привыкли справлять там, где чувствуют себя в безопасности. Ибо в процессе отправления той самой потребности они слушают свой организм, а не то, что творится вокруг, – потому и укромные места выбирают, чтоб от души отдаться процессу. В Легионе нас первым делом учили: гадишь – не зевай, смотри по сторонам да оружие под рукой держи.
Фрицев же, расслабленных ненапряжными европейскими аншлюсами да аннексиями, таким тонкостям явно не учили. Насвистывая «Хорста Весселя», солдат, судя по звуку, прислонил винтовку к стене, расстегнул штаны, послышалось журчание. Нормальный такой звуковой фон, чтобы тихонько, стараясь не хрустнуть осколком кирпича, попавшим под подошву, подкрасться и встать сзади.
Я дождался, пока журчание потихоньку сошло не нет – на фига мне мокрые штаны? – после чего похлопал немца по плечу.
– Der scheiß, – добродушно ругнулся немец, видать, решив, что это кто-то из своих решил подшутить.
И обернулся.
Этого я и ждал, уже заранее замахнувшись. И когда в полумраке обозначилось светлое пятно, ударил со всей силы.
Мощный нож канадского типа не подвел. Я ладонью почувствовал, как он легко прошел через глаз, с легким хрустом проломил слезную кость и вошел в мозг. Но поскольку от таких ранений сразу умирают только в кино, я, орудуя ножом как рукоятью, с силой повернул голову немца, прижал ее затылком к стене и свободной рукой одновременно зажал рот убиваемому.
Моя предосторожность не оказалась лишней. Фриц забился в агонии, одновременно из его легких вырвался нехилый предсмертный хрип, который вполне могли услышать снаружи. Но не услышали, пасть врагу я зажал крепко. Немец дернулся еще несколько раз – и умер.
Нож я выдергивать не стал – еще не хватало, чтоб содержимое головы убитого хлынуло на китель, который был мне нужен чистым. Поэтому я аккуратно опустил труп на пол и быстро его раздел, благо штаны расстегивать не надо было.
Надо сказать, с амуницией у немцев было все неплохо. Много ее было, той амуниции, которую в походе пехотинец таскал на себе, словно нехило груженный вол. Но в городе немцы чувствовали себя расслабленно, похоже, на несколько дней тут остановились, потому убитый мною фриц был налегке. Пилотка на голове, суконный китель, штаны, ремень с подсумками и ножнами от штык-ножа, сапоги. Ну и винтовка у стены с примкнутым штыком. Нормально, не придется с дополнительным снаряжением возиться, носимым на спине.
За время, проведенное в Чернобыльской Зоне, у меня выработался устойчивый навык раздевания трупов. Ну а как иначе? Чужой, а порой и своей кровищей камуфляж зальешь, в грязи извозишь, порвешь местами – где новый брать? У торговцев нулевая униформа астрономических денег стоит, потому проще переодеться бесплатно, сняв одежду с того, кому она уже без надобности.
Потому с переодеванием я справился быстро и почти бесшумно. Мертвого фрица и свой старый шмот накрыл дверью, сорванной с петель взрывом, чтоб не сразу труп нашли, нож канадского типа оставил там же, под дверью – теперь придется маскировки ради обходиться немецким штыком. После этого закинул винтовку на плечо и уверенным шагом вышел наружу.
Город ожидаемо кишел немцами. Некоторые расслаблялись, сидя в теньке, – ели, пили, курили, что-то рассказывая друг другу. Глянешь – вроде люди как люди, пока не вспомнишь наших мертвых солдат с распоротыми животами…
Но многие фрицы работали. В основном – погоняли местных. На одной улице пару грузовиков разгружали люди в гражданском, которых немцы, от души смеясь, подгоняли пинками и прикладами. На другой такие же гражданские разбирали завал – видать, оккупантам улица понадобилась для проезда туда-сюда. Причем работали все – мужчины, женщины, дети. Видимо, один из них то ли оплошность допустил, то ли сбежать решил от непосильной работы – в общем, его труп лежал сейчас на мостовой с простреленной головой. И неподалеку от него женщина – видимо, мать, в луже крови, так и не добежавшая до умирающего сына. Неподалеку от работающих стоял мотоцикл со скучающим в коляске пулеметчиком, от нечего делать переводящим ствол своего MG-34 с одного труженика на другого.
Стиснув зубы, я прошел дальше. Пока не стемнело, мне нужно было найти те грузовики «Аненербе» и выяснить, какого дьявола они тут делают. Главное только, чтобы раньше фрицы меня не тормознули и не начали выяснять, какого черта я тут делаю. Оставалось надеяться, что у меня не особо подозрительный вид – шмот убитого мною немца подошел не идеально, но вполне терпимо для того, чтобы первый же встречный патруль не поинтересовался, какого лешего я хожу в униформе явно не своего размера.
Но интересующие меня грузовики не попадались, и я, кружа по улицам полуразрушенного города, через некоторое время вышел на центральную площадь…
И замер…
Посреди площади был установлены две П-образные виселицы, на которых болтались трупы повешенных красноармейцев, а также большой деревянный крест, к которому был пригвожден человек в окровавленной офицерской форме. Я так до конца и не разобрался, что значат полоски на петлицах, но у страдальца их было две.
Руки и ноги офицера были прибиты к деревяхе советскими штыками от винтовок Мосина. Для надежности немцы прикрутили конечности офицера к кресту. Опытные. Если не принять такой меры предосторожности, железо быстро порвет плоть и тело свалится вниз. Я висел на кресте, я знаю…
Через шею несчастного была перекинута веревка, прикрепленная к грязной доске, на которой углем криво была начертана надпись «Коммунист». Страшная картина… И понятно, зачем все это. Акция устрашения для местного населения. Мол, чуть что не так, сами видите, что с вами будет. Причем виселица непокорным покажется подарком – смотрите, сравнивайте, примеривайте на себя судьбу тех, кто посмел противиться захватчикам.
Советский офицер был еще жив. Он исподлобья смотрел на проходящих мимо немцев, и было понятно – окажись у него сейчас силы сорваться с креста, он не побежал бы спасать свою жизнь. Он бросился бы на врагов и рвал их штыками, вколоченными в руки, до тех пор, пока не упал бездыханным. Это в его глазах читалось очень явно, и немцы, бросая ненароком взгляд на казненного, невольно ускоряли шаг, стремясь побыстрее пройти мимо. Кто его знает, вдруг и правда сорвется, ну его…
Я знал, что такое, когда под твоим весом медленно рвется плоть, в которую вбито железо, – немцы специально подвесили офицера так, чтобы веревки неплотно фиксировали тело на кресте, и сталь штыков причиняла ему невыносимые страдания.
И помочь ему я мог только одним…
Проходя мимо, я сделал шаг вбок и резко ткнул штыком под доску, висящую на шее несчастного.
Заточенный металл легко прошел сквозь плоть, и по тому, как жизнь в глазах офицера начала стремительно затухать, я понял, что попал куда надо.
Говорить он уже не мог, но перед тем, как жизнь покинула его, я заметил, как офицер едва заметно кивнул мне. Понял перед смертью, что я не тот, за кого себя выдаю, и поблагодарил за избавление от мучений. Что ж, легкой дороги тебе, солдат, в Край вечной войны, ты умер достойно. Хотел бы я, чтобы у твоих товарищей в последний час нашелся тот, кто подарит им то же, что я подарил тебе. Жаль только, что мое желание неосуществимо – слишком многие в этой войне погибнут в ужасных мучениях. Это я знал точно…
Я быстрым шагом ушел от креста в ближайший проулок, уже зная – меня заметили. Боковым зрением я их отловил.
Патруль…
Два фрица одновременно замедлили шаг и недоуменно переглянулись – то ли их товарищ по оружию так развлекся, то ли тут что-то не так. Свистеть не стали, чтоб за идиотов не сойти, но за мной пошли. А после, небезосновательно заподозрив, что я пытаюсь скрыться, побежали – это я понял по буханью сапог за спиной. Еще немного – и свистеть начнут, и тогда мне точно не уйти.
Оставалось только одно.
Замедлить шаг…
Услышав позади:
– Halt! – я бежать не стал.
Остановился, обернулся с недоуменным лицом, мол, чего это вы, не попутались часом? И пошел навстречу, улыбаясь, как человек, готовый тотчас уладить любое недоразумение.
В глазах подходивших немцев была неуверенность, а в руках – винтовки, пока что стволами вниз. Шагов за десять один из них начал что-то быстро лопотать по-своему, я на таких скоростях немецкий не воспринимаю. Лишь несколько слов выхватил из его речи: «приказ», «коммунист», «убивать». А больше и не надо. Ясно, что я приказ нарушил не убивать того офицера. Провинность невеликая, как я понимаю, но легкого общественного порицания достойная. А может, и не легкого. Может, их за подобное поведение принято в гестапо тащить и допрашивать с пристрастием на предмет, с какого это хрена солдат вермахта такой добрый к противнику.
Я рассмеялся, махнул рукой, типа, ну что вы в самом-то деле, ради такой ерунды хипеж подняли…
И понял, что сделал промах.
Может, у фрицев в подобных ситуациях принято не руками махать, а отмашки делать во славу Гитлера или еще что, но патрульные моментально переменились в лице и вскинули было винтовки.
Но я начал двигаться немного быстрее.
Отбив рукой в сторону один ствол, я заехал его хозяину ребром ладони по кадыку. От души зарядил, со всей силы, чтоб гарантированно сломать трахею. А второго согнутым большим пальцем в глаз ткнул. Очень болезненная тема, от которой человек мгновенно забывает обо всем, кроме раздирающей боли в глазнице. И лишь после того я сдернул с плеча свою винтовку – и ударил.
Дважды.
Тому, что, выронив винтовку, хрипел и держался за горло, – прикладом в висок.
И второму.
Штыком в сердце.
Ткнул, провернул винтовку в руках, словно шуруп завинчивал, расширяя рану, – и выдернул, позволяя умирающему мягко опуститься на землю.
Он еще не осознавал произошедшего, этот молодой немец, держащийся за один глаз и вторым смотрящий на меня недоуменно и обиженно. Понимаю. Он хотел жить. Очень хотел. Нормальное желание, когда тебе от силы двадцать и мир кажется аттракционом – простым, понятным, интересным…
Но они тоже хотели жить. Те, кому ты, парень, месил кишки штыком, глядя, как они корчатся от боли. Может, не ты, может, твои товарищи. Но сегодня – платить тебе. Недолгой острой болью в груди, после которой тебя утащит в свои чертоги вечная тьма. Потому что я не такой, как ты и твои товарищи. Я не мучаю врагов ради удовольствия. Я их просто убиваю. Быстро и почти безболезненно…
Два трупа на узкой улочке – это не один, замаскированный в развалинах. Это уже серьезный повод фрицам поднять на уши всех кого можно и начать искать убийцу. Потому я действовал очень быстро – и успел затащить трупы в придорожные кусты прежде, чем по узкой улице прошел другой патруль.
К счастью, немцы не заметили пятно свежей крови на мостовой – а может, не придали значения. В городе, где за день было убито столько людей, кровь под ногами – как лужа. Обошел, чтоб лишний раз сапоги не пачкать, и дальше себе направился по своим делам.
Однако я понимал – рано или поздно немцы обнаружат отсутствие трех солдат, если раньше не найдут их трупы. Поневоле начала закрадываться мысль: может, хватит ходить по лезвию ножа в поисках неочевидного результата? Сталкерская чуйка, дело, конечно, хорошее, но неоправданный риск граничит с глупостью. Живой я еще смогу неслабое количество фрицев положить – чего не скажешь о мертвом…
И тут я увидел грузовик.
Не весь, лишь половину. Вторую половину машины загораживал угол дома, стоящего на улице, параллельной той, где я отправил в ад излишне бдительных патрульных.
И, конечно, возле грузовика маячил охранник с автоматом в руках. Признаться, я впервые увидел у фашиста знаменитый MP 40 – похоже, не так уж повально были распространены у немцев эти автоматы, как нам это в кино показывали.
Но, с другой стороны, если фрицу дали в лапы столь дефицитное оружие, значит, и охраняет он что-то стоящее.
Таскаться с нелегкой винтовкой мне было как-то не с руки – тем более что, если дело дойдет до стрельбы, вряд ли она чем-то мне поможет против толпы отлично вооруженных врагов. У меня оставался трофейный «вальтер» и длинный штык-нож, который я отсоединил от винтовки и сунул в ножны. Конечно, в таком виде любой патруль меня остановит и поинтересуется, куда я дел свое оружие. Но сейчас мобильность была дороже – тем более что город неторопливо окутывали сумерки. Еще полчаса, и совсем темно будет.
Что мне, несомненно, на руку.
Хорошо, что в городе любили зеленые насаждения, – кустов и деревьев, за которыми можно спрятаться, было предостаточно. Поэтому я прокрался чуть дальше влево и как следует рассмотрел стоянку грузовиков.
Ага. Для своей временной резиденции «Аненербе» выбрало двухэтажное здание городской больницы, построенное основательно и практически не поврежденное бомбежкой. Так, кое-где стекла вылетели, да осколки местами поцарапали кирпичные стены и половину вывески срубили – так, что над дверями здания висела скособочившая надпись «Боль…», набитая трафаретом на деревянном щите. Да уж, символично – тем более, что из окон второго этажа слышались ужасные крики. Вполне может быть, что там в операционной какому-нибудь раненому конечность на живую отпиливают, на войне это обычное дело…
Хотя – вряд ли. Если немцы своего оперируют, наркоз для него точно найдется, тем более – в начале войны, когда немецкие войска полностью укомплектованы всем необходимым.
Значит, надо попасть туда и посмотреть, что происходит. Вот только как? Скрытно в разбитое окно залезть? Так по закону подлости кто-нибудь точно меня увидит, слишком до фига фрицев в городе. И чего делать?
Между тем сумерки сгущались, и я решил действовать напролом. Обогнул дом, за которым прятался, с другой стороны, чтобы не попасть в поле зрения часовых, что стояли возле грузовиков, перешел улицу и направился по дороге прямо к главному входу.
Немецкая форма ввела охранника в заблуждение. Однако когда я направился к подъезду, он решительно преградил мне дорогу и потребовал:
– Ausweis?
Естественно, пропуска у меня не было. Зато у меня был длинный штык, который я, приветливо улыбнувшись, всадил фрицу в сердце на всю длину и с трудом провернул в ране, разрывая ткани. После чего отпустил рукоять, сделал шаг вбок, одной рукой зажал рот охраннику, второй схватил его за шиворот и быстро оттащил в тень здания, с каждой минутой становящуюся все более глубокой.
Прекрасно. Предсмертный хрип смертельно раненного лишь пощекотал мою ладонь, не вырвавшись наружу, падения тела не было, соответственно, звяканья автомата по асфальту тоже. Короче, все прошло тихо, спасибо колоссальному боевому опыту, который подарила мне Чернобыльская Зона.
С трупа я на всякий случай снял каску и автомат, вытащил из раны штык-нож, сунул его в ножны и направился в подъезд, на дверях которого красовалась свеженабитая белой краской через трафарет надпись «Ahnenerbe».

* * *

На первом этаже было тихо. Ресепшен в довоенном стиле с надписью «Регистратура» на треснувшем стекле, пустая гардеробная, чье-то мертвое тело в окровавленном белом халате, лежавшее лицом вниз под плакатом «Только прививка спасет тебя от холеры!».
Зато со второго этажа продолжали нестись крики – уже более слабые, скорее какие-то хрипы, словно кричащего душили. Ну, я, недолго думая, направился туда, на ходу проверив автомат. Ничего сложного, приходилось стрелять из такого. Крутая машинка, кстати. Отдача практически не чувствуется, будто из брандспойта поливаешь. И в руках лежит как влитая. Надо отдать должное немцам, автомат для своего времени они сделали очень неплохой. Правда, на результат войны это не повлияло.
Освещение на лестнице и в коридоре было тусклым, лампочки еле горели, причем еще и постоянно мигали, потому на товарища по оружию, деловой походкой идущего к дверям с надписью «Операционная», четыре автоматчика, стоящие в коридоре, внимания не обратили. Срисовали, что в каске и с автоматом, – значит, свой. Может, доложить чего надо, мало ли – тем более что без аусвайса на этом этаже даже своим делать нечего. Получается, по делу идет солдат, наделенный полномочиями тут шляться, и нефиг его тормозить.
Я вошел, аккуратно прикрыл за собой дверь, стараясь не особо сильно греметь сапожищами по кафельному полу, миновал предбанник, заставленный стерильными биксами и шкафами с хирургическими инструментами, аккуратно заглянул в операционную…
И слегка офигел от увиденного.
На операционном столе лежал расчлененный труп. Голова отдельно, сантиметрах в десяти от тела, кровоточащие конечности вообще на втором столе-каталке сложены штабелем. Но при этом голова хрипела, и явно пыталась что-то сказать, а тело, оставшееся без рук и ног, сокращалось, словно пытаясь сползти со стола, и умирать явно не собиралось.
К голове и телу живого мертвеца были подсоединены провода, идущие к одному из двух аппаратов, каждый величиной с холодильник. В «холодильники» были встроены многочисленные приборы со стрелками, дрожащими за стеклами, кнопками, тумблерами и цветными лампочками. Некоторые из них горели зеленым цветом, но большинство – красным.
Видимо, это не нравилось офицеру, стоящему возле расчлененного человека с секундомером в руках. Судя по тому, что возле операционного стола валялся окровавленный белый халат, хирургические перчатки и пила, ампутировал несчастному конечности с головой именно этот упырь в серой униформе. И сейчас, как я понимаю, он вычислял, сколько проживет подсоединенный к тем аппаратам подопытный, у которого последовательно отрезали руки, ноги, а потом и голову.
Но я, онемевший от увиденного, сейчас смотрел не на операционный стол, а на того, кто находился возле второго «холодильника».
Это был явно советский боец, на котором мешком болтались окровавленные лохмотья, оставшиеся от обмундирования. Немцы даже не потрудились сорвать их с несчастного, прямо сквозь остатки одежды вонзив в его тело длинные иглы, к которым были подсоединены провода, ведущие к «холодильнику». Руки парня были связаны за спиной, а сам он примотан веревками к больничному креслу-каталке. Его бил озноб. Лицо красноармейца исказила жуткая гримаса боли, широко раскрытые глаза не мигая смотрели вперед, по лбу катились крупные капли пота…
И что самое ужасное – он был жив! Хотя живым быть никак не мог, потому что его грудь от левой подмышки до правого плеча пересекали жуткие дыры, какие оставляет пулеметная очередь. Пять черных отверстий, разворотивших плоть, и одно из них – на уровне сердца.
Но парень дышал!
На его губах пузырилась кровавая пена, которую выплеснули через горло разорванные легкие, из ран на груди медленно текла черная жижа, пальцы рук уже успели посинеть и слегка раздуться. Но он был жив, и на его «холодильнике» зеленых лампочек было больше, чем красных.
Не нужно было иметь семь пядей во лбу, дабы понять, что происходит. «Аненербе» в гитлеровской Германии не только фактически заняло место церкви. Эта организация очень серьезно занималась изучением оккультных практик и интенсивно финансировалась государством. Думаю, не случайно – видимо, создатели «Аненербе» смогли чем-то сильно удивить свое высокопоставленное начальство, которое сочло, что подобная организация может быть полезна. Например, в очень перспективном деле оживления мертвых солдат, павших на поле боя. Ну а чего? Подобрал труп, подключил вон к тому «холодильнику» на некоторое время, а как мертвый боец немного оклемается – винтовку ему в руки и в бой. Убьют – не жалко. Подобрали, реанимировали труп – и снова на передовую. Как такое ценное изобретение не финансировать?
Ну а где проводить испытания столь передовой технологии? Правильно – там, где материала для экспериментов навалом. То есть свежих трупов, убитых самыми зверскими способами. Над своими такие опыты проводить как-то неудобно, а над солдатами врага – в самый раз.
На офицере, что, недовольно морщась, смотрел на секундомер, ничего не замечая вокруг, была серая униформа с молниеобразными рунами на одной из петлиц. Ясно. Эсэсовец. Кажется, «Аненербе» и было одним из подразделений этого печально известного военизированного формирования гитлеровской Германии, и этот эсэсовец в нем был далеко не последним, судя по Рыцарскому кресту, который висел у немца на шее.
В общем, решение я принял простое и естественное в данной ситуации. Валю этого рыцаря с секундомером, потом, пока те в коридоре очухиваются, прорываюсь на улицу – возможно, через окно, – а дальше как повезет.
Я аккуратно, не делая резких движений, поднял автомат… и тут краем глаза заметил сбоку от себя движение. Будто тень какая-то мелькнула. Я резко развернулся… но выстрелить не успел.
Удар был страшным. Показалось, что мне в лоб прилетела стальная кувалда. И в следующее мгновение перед глазами разверзлась черная бездна, моментально поглотившая мое сознание…

* * *

Удар током ни с чем не спутаешь. Очень специфичная от него боль, пронизывающая все тело и заставляющая корчиться помимо воли. И орать, даже если забыл, как это делается.
От боли и собственного вопля я окончательно пришел в себя. Глаза сами собой открылись – еще бы, того и гляди из орбит вылезут! И зрение вернулось моментально, и сознание, и воспоминание о последней секунде перед тем, как я вырубился. Кажется, перед этим я глаза увидел в темноте. Неестественного темно-желтого цвета, с микроскопической точкой зрачка. Такие же, что сейчас смотрели на меня из черных недр глубокого капюшона, надвинутого по самые брови – если они, конечно, были у типа, держащего в мускулистой руке металлическую палку с двумя электродами на концах, меж которыми дрожала маленькая молния.
– Хватит, Первый, – раздался неприятный, надтреснутый голос. – Наш герой-коммунист уже пришел в себя. Вы ведь коммунист, верно?
Тот, кого назвали Первым, сделал шаг назад – и в поле моего зрения неторопливо вошел тот самый офицер с Рыцарским крестом под кадыком. Кстати, позади него на стене висела карта Украины, где синим чернильным кругом был обведен Чернобыль. Ишь ты, а фриц очень неплохо говорит по-русски, практически без акцента. Даже интересно, где он так насобачился.
– Наверняка вас интересует мой русский, – усмехнулся немец. – Военная авиационная школа в Липецке, где я имел честь три года работать инструктором. За это время несложно выучить язык страны, любезно предоставившей возможность нашим летчикам совершенствовать свое мастерство.
Похоже, эсэсовец не врал. Какой смысл? Надо же, а я и не знал, что советское правительство позволило немцам создать такую школу на своей территории. Хотя кто мог предугадать, что друзья через некоторое время станут лютыми врагами?
– Видите, я не делаю секрета из своего прошлого, – усмехнулся офицер. – После того, как я неудачно приземлился, выпрыгнув с парашютом, и сломал ногу, к полетам меня больше не допустили. Зато я нашел себя в медицине – как-никак, подряд три поколения моих предков были выдающимися врачами. И вот я здесь…
– Штампуете для рейха солдат из мертвых коммунистов? – прохрипел я – и закашлялся. Неудобно говорить, когда ты лежишь, примотанный ремнями к хирургическому столу, липкому от крови предыдущего пациента безумного доктора.
– Вы почти угадали, – хмыкнул эсэсовец. – Но, к сожалению, до конвейера еще далеко. После отключения от аппарата жизнеобеспечения мертвецы живут не более получаса. А это крайне мало для того, чтобы переводить технологию на военные рельсы. Потому на данный момент это пока лишь эксперименты, не более.
Немец задумчиво почесал переносицу, глядя на меня.
– А теперь, когда я рассказал вам практически все, что могло вас заинтересовать, позвольте попросить вас об ответной откровенности. Скажите, в какой разведшколе обучались вы? Столь профессионально убить четырех солдат может лишь замечательно обученный профессионал.
– Жизнь научила, – прохрипел я.
– Не хотите говорить – не надо, – пожал плечами эсэсовец. – Эта информация мне, признаться, не особо важна. Интересно другое. Что с вашим телом? Кто его сумел так изменить?
Я было подумал, что, пока я валялся без сознания, он успел выковырять у меня из рук «Бритву» и пиявку Газира. Но, к счастью, до такого немец не додумался, воображения не хватило. Мало ли какая татуировка у красноармейца, многие из которых познали прелести ГУЛАГа? Так что восхищался он другим.
– У вас просто потрясающая реакция нервных окончаний на раздражители! Неудивительно, что вы фактически голыми руками убили четырех профессиональных солдат! И скорость регенерации превышает усредненные стандарты в несколько раз. Я практически был уверен, что русские проводят над своими бойцами эксперименты, аналогичные нашим, но не ожидал, что они продвинутся настолько далеко. Скажите, кто и где готовил вас к войне, и даю слово офицера – я вас отпущу. Подобная информация стоит жизни нескольких наших солдат. Ради науки я готов принести такую жертву.
Я лишь усмехнулся. Даже если я сейчас выложу фрицу правду, он сочтет, что я над ним издеваюсь. Да и не было у меня ни малейшего желания что-то рассказывать уроду, который «ради науки» глумится над трупами моих соотечественников.
Немец пожал плечами.
– Жаль, что мы не договорились. Я не сторонник экспериментов над людьми, на которых настаивает доктор Рашер, но, столкнувшись с упорством русских, начинаю склоняться к мысли, что он в чем-то прав. Видимо, с вами придется действовать аналогичными методами. Когда вам надоест – просто скажите, и я с удовольствием выслушаю от вас информацию, которая меня интересует. Первый, займись, а я пока поработаю над Вторым.
Он кивнул типу в капюшоне, а сам направился к убитому красноармейцу, который по неясным причинам был все еще жив. Тот же, кого немец назвал Первым, покрутил колесико на черной электрической палке, после чего приложил ее к моей руке и нажал на кнопку, вмонтированную в рукоять.
Шибануло знатно. Меня аж над столом приподняло, и только благодаря ремням я с него не свалился. Блин, а ведь пока эсэсовец возится с живым трупом, этот желтоглазый урод меня реально поджарит! Вон опять колесико крутит на палке, небось, решил на максимум заряд поставить…
Я с тоской посмотрел на свою «татуировку», обвившуюся вокруг руки. По ходу, пиявка Газира то ли сдохла на фиг, то ли впала в настолько глубокую спячку, что разряд тока ей по барабану. А жаль. Вот уж никак не видел я свою смерть на липком от чужой крови операционном столе, где меня неторопливо превращает в шашлык какой-то монстр с глазами цвета мочи больного желтухой.
И тут ко мне пришла дополнительная боль.
В ладони. Словно в нее раскаленным прутом ткнули.
Я скосил глаза – и увидел сантиметров десять заточенной голубоватой стали, торчащей из руки.
Ну да, конечно!
«Бритва»!
Крепко меня этот желтоглазый урод в лоб приложил, что я даже о своем ноже забыл, который наловчился прятаться в мою руку, словно в ножны, – и вылезать оттуда с такими болевыми ощущениями, что хоть на стенку лезь!
Но любую боль можно перетерпеть – а ту, что нельзя, пережить в отключке, куда организм погружается, когда страдания становятся совсем уж нестерпимыми. Однако процесс выползания «Бритвы» был хоть и болезненным, но я на своем веку и похуже боль переносил. Поэтому я повернул руку ладонью к телу, чтоб враги не заметили торчащего из нее клинка, прижал лезвие к краю ремня – и стал ждать.
Толстую кожу я, конечно, надрезал, но от силы процентов на десять – больно уж широким был ремень, которым меня примотали к столу. Да и лишнее движение могло привлечь внимание желтоглазого. Потому я не форсировал события, а лишь ждал.
И дождался.
На этот раз урод ткнул меня черной палкой в ногу – и я дернулся. Со всей силы, при этом прижимая руку к ремню и очень стараясь, чтоб от адской боли мое сознание не провалилось в бездну беспамятства.
Тут, конечно, усилие воли понадобилось колоссальное. Я даже вонь почувствовал от горящего мяса – по ходу, этот гад такой мощи разряд поставил, что мне ногу подпалил. Причем ощущения жжения от горения моей плоти не было – оно растворилось в океане боли от страшного электрического удара…
Я понял, что теряю сознание, но усилием воли не позволил ему провалиться в эту бездну. Дернулся еще раз – и почувствовал, что одна моя рука свободна.
Этого было достаточно!
Резко повернувшись, я свободной рукой с торчащим из нее клинком рубанул по черной палке – и она развалилась надвое, шарахнув током того, кто ее держал.
Тот, кого эсэсовец называл Первым, затрясся, когда молния из мощного шокера, вырвавшись наружу, долбанула его по руке. Аж желтые глаза в недрах капюшона под лоб закатились. И, пока он трясся, я несколькими ударами ножа освободил себя от пут, соскочил со стола и полоснул Первого по горлу…
Вернее, по тому месту, где оно находилось долю секунды назад.
Тварь с желтыми глазами, продолжая трястись, немыслимым образом отпрыгнула назад со скоростью, невообразимой для человека. Только что здесь был – и уже стоит на три шага дальше от тебя, тряся рукой и пытаясь освободиться от беснующихся остатков шокера, который словно прилип к его телу.
Я рванулся вперед, но тварь уже успела отбросить от себя трескучий источник молний и легко ушла от моего второго удара. Невообразимо! Если эсэсовец наштампует хотя бы батальон таких уродов, даже не знаю, сумеет ли Советский Союз победить в этой войне. Ведь им ничего не стоит прорвать линию фронта и просто вы́резать тылы, без которых не способна воевать ни одна армия мира.
А значит, все решать нужно здесь и сейчас!
Гоняться за прыгучей тварью было бессмысленно, поэтому я бросился к офицеру, который, осознав происходящее, уже выдернул пистолет из кобуры – и выстрелил, когда я был в двух шагах от него.
Пуля рванула плечо, и мой бросок окончился ничем. Стрелял фриц отлично, и я уверен, что вторая пуля прилетела бы мне в лоб. А если нет, то, судя по нереально частому топоту подошв за моей спиной, Первый свернет мне башку раньше, чем в нее прилетит раскаленный кусочек свинца…
Но тут случилось то, чего не ожидал никто в этой комнате, включая меня.
Мертвый красноармеец, до этого не подававший признаков жизни, тяжело поднял голову, хмуро посмотрел на немца невидящими глазами, дернулся всем телом, разорвал ремни, стягивающие его руки – и ударил. Кулаком. Наотмашь, в бледное ухо под фуражкой.
Удар был слабым, но неожиданным.
Немец покачнулся, и вторая пуля лишь обожгла мой висок. Зато приближающийся частый топот позади меня мгновенно прекратился, сменившись пока еще далеким буханьем многих сапог по коридору – это на звук выстрела бежали автоматчики.
А офицер продемонстрировал недюжинную ловкость. Отпрыгнул назад и вбок, так, чтобы между мной и ним находился хирургический стол, и выстрелил снова – на этот раз мимо, потому что я осознал – не получится у меня его достать ножом, как ни старайся. «Бритва» внутри моей руки была холодной, ни капли энергии в ней не осталось – небось всю ее высосало мое перемещение во времени. Потому ни на какое дистанционное поражение противника рассчитывать не приходилось.
Оставалось лишь одно – качнув «маятник», ринуться к окну, почувствовать, как еще одна пуля рванула воротник, и, сгруппировавшись, броситься в закрытое окно. Но перед тем, как мое тело, словно живое ядро, вышибло раму вместе со стеклом, я успел увидеть валяющееся на полу тело Первого с дырой от пули между глаз. Причем показалось мне, что в этой уродливой башке, покрытой мерзкими с виду наростами, дыра между широко расставленных гляделок очень сильно напоминала не просто отверстие от пули, а глазницу, в которую прилетел раскаленный кусочек свинца, вбив в череп еще одно, третье желтое глазное яблоко.

* * *

Этажи в СССР строили высокие, потому со второго я сиганул как с привычного третьего постсоветской эпохи, рискуя переломать себе ноги.
К счастью, под окном была клумба с мягкой землей. Я упал, перекатился, гася энергию удара и спасая от травм колени с позвоночником, поднялся и побежал в темноту, надеясь не напороться на патрули. Судя по топоту сапог по асфальту, они бежали к зданию на звук выстрелов, выяснить, что случилось, – гестаповец, высунувшись из окна, несколько раз выстрелил в ночь, надеясь попасть в меня, но быстро прекратил это занятие, опасаясь попасть в своих.
Где-то в стороне завыла сирена, на крышах домов вспыхнули прожекторы. Но поскольку никто еще толком не понял, что случилось, мне удалось практически без помех выбраться из города, окутанного густой темнотой ночи.
Правда, надо сказать, что под конец я уже еле переставлял ноги. Проклятый гестаповец как-то очень нехорошо всадил мне пулю в плечо. То ли кость раздробил, то ли важный сосуд задел, то ли и то и другое вместе. Я отмахнул торчащей из ладони «Бритвой» нижнюю полу кителя и кое-как замотал рану поверх одежды. Но помогло это слабо – я чувствовал, что кровотечение не остановил, и с каждым шагом терял силы.
Хреново… Во всех смыслах. Сведения я раздобыл, конечно, ценные, но если мне даже суждено добраться до своих, кто ж поверит моему рассказу? Сочтут либо помешанным, либо провокатором, после чего на всякий случай передадут куда следует, где понятно кто умеет выбивать нужную правду и из дураков, и из изменников.
Но сейчас нужно было просто уйти подальше от того места, где я наделал столько шума. Понятное дело, что шпиона, обладающего такими навыками и узнавшего слишком много, фрицы будут искать очень усердно. Но – поутру, так как ночью они вряд ли куда-то сунутся из города, опасаясь недобитых отрядов Красной армии. И поэтому я просто шел в темноту, с трудом переставляя стремительно тяжелеющие ноги.
Темно было уже не только вокруг, но и перед глазами, поэтому я слишком поздно осознал, что вышел не туда и не к тем.
Но отступать уже было некуда…
Они стояли на узкой грунтовой дороге, ведущей из города. Двое фрицев и их мотоцикл с коляской, оборудованной пулеметом. Чего стояли, непонятно, причем им это явно не нравилось, так как оба заметно нервничали, держа в руках винтовки. Как назло, луна вышла из-за туч, и я слишком поздно понял, что нахожусь метрах в пятнадцати от мотоциклистов – то есть на расстоянии, когда по ростовой фигуре промахнуться сможет только слепой или вусмерть пьяный.
– Хальт! – хором выкрикнули фрицы, направляя на меня винтовки, и я послушно остановился.
Ну а что мне оставалось делать? Бежать я уже не мог, хорошо, что вообще еще держусь на ватных ногах, которые того и гляди подломятся. Подумалось: еще пара секунд, немцы осознают, кто перед ними, и так же хором выстрелят. Хорошо бы, если б так, а то я очень не люблю, когда меня на полоски медленно режут и горящими угольками прижигают, пытаясь выведать то, чего я не знаю.
Но фрицы стрелять не стали. Переглянулись, хмыкнули. Один что-то быстро проговорил, обращаясь ко мне, – но я так немецкую речь не воспринимаю, мне б медленно, да с расстановкой, глядишь, чего и пойму.
Ага, удостоверились, гады, что перед ними не раненый сослуживец, а враг, переодевшийся в немецкую форму. Ну да, рожа у меня совершенно не европейская, плюс наверняка понятно, что шмот на мне с чужого плеча. Луна, как назло, светила словно прожектор, так что не ошибешься.
Однако расстреливать меня они не стали. Перекинулись парой слов, после чего оба заржали. Потом один приложился к винтовке, недвусмысленно метя мне в ногу, а второй примкнул штык к своей и неторопливо, вразвалочку направился ко мне.
Ясно. Решили, что смерть от пули такому гаду, как я, это слишком большая милость. Потому один из них захотел на мне потренировать навыки штыкового боя, а кореш в это время страхует, чтоб я чего не выкинул. Мало ли.
Но я хоть еле стоял на ногах, однако служить для фрица тренировочным чучелом не собирался. И когда он, приблизившись, коротко ткнул штыком мне в живот, я сделал шаг влево, одновременно заворачивая корпус по часовой стрелке и левой рукой продолжая движение винтовки дальше. И когда немец, не ожидавший подобного от полуживого противника, провалился вперед вместе со своим ударом, я правой рукой просто мазнул ему по шее, ощутив двумя пальцами шероховатую ночную небритость откормленной морды.
Фриц сделал шаг вперед, недоуменно повернул ко мне голову, соображая, что произошло, и даже ртом невнятно булькнул – наверно, сказать чего хотел.
Но не получилось. Перерезанным горлом много не наговоришь. «Бритва» все еще торчала из моей ладони сантиметров на пять, и такой длины клинка вполне хватило для того, чтобы располовинить врагу трахею и одну из сонных артерий.
И тут грохнул выстрел. Почуяв неладное, второй немец нажал на спусковой крючок – и меня словно кувалдой по ноге долбануло.
Устоять после такого было невозможно. Я упал на землю, и рядом со мной рухнул порезанный мною немец – выронив винтовку, он обеими руками держался за шею, но толку от этого было мало. Только меня своей кровищей, хлещущей из шеи, окатил как из брандспойта с некачественной водой – теплой, липкой и с характерным запахом ржавого металла.
Я видел, как второй немец вновь прикладывается к винтовке, намереваясь всадить контрольную пулю мне в голову. Это он, конечно, правильно делает. Я б тоже к такому врагу не стал приближаться на всякий случай, а прикончил бы его на расстоянии…
А потом я увидел, как лицо немца с винтовкой вдруг разорвалось, раскрылось вперед лоскутами кожи и выплеснулось вперед кровавым фонтаном. Фриц покачнулся, рука его дернулась, и дульный срез винтовки полыхнул белым огнем…
Удар по голове был ужасен, словно по ней какой-то великан ударил гигантским кузнечным молотом.
И сразу же ночь вокруг меня стала непроглядной. И бесконечной, как само время, от безжалостного дуновения которого ежедневно гаснут огоньки десятков тысяч человеческих жизней…

* * *

Запахи бывают разные. Приятные и не очень. И организм на них по-разному реагирует. Кровь вот, когда ее много, обычной мокрой ржавчиной пахнет – но почему-то от этой сладковатой вони желудок нехорошо так ворочается в брюхе, грозя выплеснуть из себя только что съеденный обед. Или вот труп, например, слегка разложившийся. Сладковатая вонь от него, вроде бы и не особо мерзкая. А надышишься ею – голова непременно будет словно после недельной пьянки, тяжелая и ноющая, как старая рана перед дождем.
А вот вареная картошка почти ничем не пахнет. Влажной сыростью кипящей воды, да еще, может, подвалом, который давно не проветривали. Но почему от этого запаха такое впечатление, что кишки начинают настороженно ворошиться, будто клубок растревоженных змей? А желудок так вообще ведет себя, как собака, соскучившаяся по любимой игрушке: дай, и все, а то укушу!
– Очнулся, соколик, – раздался надо мной женский голос, и следом теплая ладонь легла на мой лоб. – И жар спал наконец-то.
– Наконец-то, сколько ж можно, – недовольно пробурчал смутно знакомый голос. Где ж я его раньше мог слышать?
Узнать это можно было, лишь открыв глаза, что я и сделал с большим трудом, аж веки заломило. Такое бывает, когда долго ими не пользуешься. Значит, провалялся я немало. Дня три, не меньше. Оно и неудивительно.
Память мне точно не отшибло. Все разом вспомнил, включая две пули, которые умудрился поймать своей тушкой. И третью, которая, по идее, должна была вышибить мне мозги. И, наверно, не вышибла, если я, конечно, сейчас не в Крае вечной войны, где погибших воинов принято встречать недовольным ворчанием и запахом разварившейся картохи.
Пахло, кстати, не только ею, а еще и стираными портянками, развешенными на веревках, сеном, кирзой, керосином и кошкой, которая сидела на большом сундуке и таращилась на меня, словно увидела привидение. Похоже, привыкла, что я лежу бревном и не шевелюсь, а тут надо же, неподвижный доселе предмет башкой крутит и щурится подслеповато.
Наконец мой пока еще мутный взгляд сфокусировался на более близкую дистанцию, и я разглядел стоящую рядом со мной девушку. Открытое лицо с пухлыми губами, показавшееся мне немного простоватым из-за отсутствия косметики, волосы собраны под косынку, мешковатое платье из некрашеного полотна. Глянешь – и сразу понятно, не из нашего времени девчонка. И не только по одежде. Взгляд другой. Видимо, иные мысли у людей были в то время, иные заботы, потому и глаза – другие. Искренности в них больше, душевности, теплоты… Хотя, наверно, мне это все только показалось. Когда пуля по башке долбанет, много чего показаться может.
А это уже во мне моя природная настороженность заговорила, инстинкты сталкерские. Где я? Что со мной? Конечности, в которые пули прилетели, работают ли?
И самый первый из этой кучи вопросов я немедленно озвучил. Получилось тихо, хрипло и мерзко на слух, как всегда бывает, когда долго не пользуешься голосовыми связками, но девушка меня услышала.
– На сторожке ты, в лесу. Четвертый месяц лежишь уже. Когда тебя Иван принес, ты совсем плохой был, думали, вот-вот помрешь. И когда Ваня пулю из твоей ноги доставал, сказал, что, скорей всего, ее отпиливать придется. Но не пришлось. Живучий ты. Другой бы давно уже от таких ран помер. Вторая-то пуля кость задела, тоже мог без руки остаться. Но обошлось…
Ага, ясно… Кто-то привез полудохлого меня сюда потайными лесными тропами, где я почти четыре месяца в коме провалялся. Ну, зашибись повоевал, однако. А кто привез? Не иначе тот, кто разворотил морду фрицу, который мне башку подстрелил. Только вот ума не приложу, кто бы это мог быть…
Но мое недоумение продолжалось недолго, так как в тесноватое помещение вошел никто иной, как сержант Иванов, тот самый ветеран-пограничник, который помогал мне все время, начиная с того самого момента, как я появился на заставе.
Правда, сейчас на нем была фашистская форма. На плече у него висел знаменитый автомат MP 40, а в руке он держал рюкзак немецкого пехотинца, местами испачканный в крови. Глянув на меня, сержант удивленно поднял брови:
– Очнулся? Да ладно!
– Типа того, – прохрипел я, с трудом проталкивая слова через горло.
– Везучий ты, – хмыкнул сержант. – Я ж тогда пленных тех через линию фронта переправил, тропкой одной хитрой провел. И решил за тобой вернуться. Иду к городу скрытно, вдоль дороги через лес, смотрю, в кустах фриц сидит, гадит. Ну, я сзади подошел, аккуратно его прирезал, чтоб в дерьме не испачкаться, – и тут со стороны дороги выстрел. Я высовываюсь из кустов – и вижу, что немец кого-то расстреливает. Я ему пулю в затылок и всадил. Потом подошел к тому, в кого он стрелял, и вообще не втыкаю – лежит кто-то в фашистской форме, весь в кровище. Потом фонариком трофейным посветил – ты. Без сознания. Прикинул, что к чему, затащил тебя в коляску и на мотоцикле довез, куда надо. Сюда то есть. Пока ехал, с тебя нехилая лужа кровищи натекла, в коляске по щиколотку плескалось. Около леса пришлось транспорт оставить и километра два на себе переть. Был почти уверен, что труп несу… А оно вон как вышло.
– Хорош… обо мне… – перебил его я. – Где фрицы?
– Повсюду, – пожал плечами Иван. – Теперь это их глубокий тыл. Киев они взяли, по слухам, к Москве рвутся. Ну а я тут у них в тылу шурую. То одиночный патруль подстрелю, то склад какой-нибудь сожгу. Мелочь – а приятно. Вот фрица прирезал около речки, искупаться он вздумал. Теперь у нас его рюкзак с галетами, а у него – вечное купание…
– Да что ж ты все разговоры говоришь? – всплеснула руками девушка. – Картошка вся разварилась, есть пора.
– Это дело хорошее, – улыбнулся Иван. – А я тут к картошке еще кое-чего принес.
В рюкзаке оказались очень качественные немецкие мясные консервы, две упаковки с галетами и бутылка шнапса, очень похожего по вкусу и запаху на дешевый самогон. Судя по тому, что продуктов было изрядное количество, прирезанных немцев было больше, чем один. Но я не задавал вопросов.
Я ел как не в себя – и не мог остановиться. Организм требовал еще и еще…
– Ишь ты, как наворачивает, – хмыкнул Иван. – Глядишь, скоро совсем оклемается, будем вдвоем фрицам жизнь портить.
Отъедался и отсыпался я еще три дня, пока не почувствовал, что совсем встал на ноги. За это время я успел выяснить, что небольшая сторожка принадлежала раньше леснику, который жил тут с дочкой. А после того, как лесник умер, простудившись холодной весной, местные жители подкармливали девчонку, которая наотрез отказалась уходить из леса, где у нее помимо отцовского домика было небольшое хозяйство – курятник, загон с козами, огород. На заставе о сторожке знали, туда Иван меня и отнес. И жить там стал, благо место скрытное, лучше схрона и не придумаешь. К сироте сержант как к дочке относился, заботился как мог. И она не оставалась в долгу.
– Тут всю войну отсидеться можно, никто не найдет, – часто говорила она, явно намекая на то, чтобы мы остались с нею. Оно и понятно, с двумя вооруженными мужиками всяко спокойнее.
Но ее мечтам не было суждено сбыться…
Потому что на третий день я рассказал Ивану все, что увидел в городе, занятом немцами.
Тот глубокомысленно почесал в затылке, посмотрел на меня искоса, как смотрят на буйнопомешанного, опасаясь, что тот бросится и покусает.
Потом задумался и через несколько минут выдал:
– А ведь они могут. Нам политрук кое-что рассказывал насчет их новой религии. Какие-то арийцы вроде теперь их предки. И все их блондины – они и есть, те самые арийцы, которые намного лучше обычных чернявых фрицев. Они своих блондинов с блондинками скрещивают, прикинь? Как мы породистых быков с коровами. В общем, однозначно у них в головах все плохо. Так что вполне могли додуматься, чтоб мертвецов воскрешать. Не поздоровится нашим, если так оно и есть.
– Это точно, – кивнул я. – Я ж тебе говорю – их опытный первый образец двигался раза в три быстрее обычного человека.
Иван снова поскреб затылок, того и гляди дыру в нем проковыряет отросшими ногтями.
– Но если оно и так, и даже если мы до наших доберемся, – кто ж нам поверит? – сказал он.
– Никто не поверит, – кивнул я. – Но ты-то мне веришь?
– Я верю, – отозвался Иван. – После того, как ты из города смылся, там такое началось – только держись. Немцы три дня на ушах стояли, все окрестности прочесывали. В лес не раз пытались сунуться, но я ящик ихних гранат достал и растяжек везде понаставил. Короче, больше не суются. Да и наступление на Киев началось, им не до тебя стало. Обычных беглецов они так не ищут. Значит, сочли, что ты необычный. Или знаешь много. Или и то и другое. По всему выходит, что они не ошиблись.
– И в чем же моя необычность? – усмехнулся я.
– Другой ты, – пожал плечами Иван. – Говоришь вроде по-нашенски, а как-то иначе. Воюешь так, как никто у нас не умеет, а я многих отличных бойцов повидал на своем веку. Но, с другой стороны, фрица бьешь – значит, наш. И точка, разговор на эту тему окончен, вопросов нет. У меня. Но если к нашим попадешь, они сразу появятся, те вопросы. У тех, кому по долгу службы положено их задавать.
Я кивнул.
Сержант был прав во всем. К нашим идти с моими разведданными бесполезно – и не поверят, и еще, того и гляди, по этому поводу врагом народа объявят с соответствующими неприятными последствиями.
Но дело все равно надо было делать. Потому оставалось только одно.
Немецкого оружия, боеприпасов и продовольствия Иван за эти месяцы притащил на хутор изрядно. В Чернобыльской Зоне моего времени с таким хабаром вполне можно было магазин открывать, создав Жмотпетровичу вполне взрослую конкуренцию. Потому я без зазрения совести поинтересовался:
– Автомат дашь? И форму немецкую. И жратвы на пару дней.
– Собрался куда? – прищурился Иван.
– Собрался, – кивнул я. – Надо отыскать того эсэсовца, что мертвяков оживлять пытается, и прикончить. И все его разработки уничтожить. Иначе…
– Знаю, что иначе ничего хорошего не будет, – кивнул сержант. – Только думаю, что один ты много не навоюешь. Поэтому я с тобой пойду.
Сказал он это уверенно, как отрезал. Видать, еще в процессе разговора догадался о моих намерениях и принял решение, от которого отговаривать бесполезно.
– А она? – кивнул я головой в сторону девушки, что возилась в огороде.
Иван нахмурился.
– Если фрицы это место найдут, то всем нам крышка при любом раскладе. Окружат, гранатами закидают – и привет. Я, конечно, на всякий случай позаботился, чтоб не нашли, – в лесу и растяжки стоят, и противопехотные мины. Наша девочка все проходы в них знает, я заставил заучить. Стреляет, правда, плохо, но «Парабеллум» я ей оставлю. Если что – она сможет, духу хватит. Это я точно знаю.
Что «сможет» названная дочка Ивана, я переспрашивать не стал. И так понятно. Очень хотелось верить, что до этого не дойдет. На войне только и остается, что верить – в то, что все будет хорошо, что небезразличные тебе люди останутся в живых… И, конечно, верить в победу. Иначе – никак. Иначе лучше самому ствол к виску приставить и на спуск нажать, потому что на войне жизнь без веры в победу – не жизнь…
Она не плакала, когда узнала, не задавала вопросов, не просила вернуться. Лишь сказала:
– Значит, так надо. Просто сделайте то, зачем идете.
И не смотрела вслед, когда мы уходили, просто закрыла за нами дощатую дверь. Да и мы не оборачивались, когда направлялись к оставленному Иваном единственному проходу в окружавшем сторожку минном поле. Потому что это очень трудно, уходить оборачиваясь. Как и провожать, глядя вслед людям, которые тебе небезразличны.
Иван шел молча. Видно было, тяжело ему. Привязался к девчонке, к лесу этому, где чувствовал себя как дома. Но когда впереди меж стволами забрезжил свет, выдохнул, разжал кулаки и спросил:
– Ну что, командир, куда мы теперь?
– На восток, – сказал я, задумавшись о том, как сейчас, в этом времени выглядит место, которое через четыре с половиной десятилетия назовут Чернобыльской Зоной отчуждения. И что нас ждет там… И потому машинально, на автомате повторил:
– На восток.

* * *

Немцы в своем тылу обставились капитально. Дороги перегородили шлагбаумами, посты на каждом шагу, любой мало-мальски значимый военный объект охранялся как следует – не только вооруженными караульными, но и на совесть сооруженными пулеметными гнездами из утрамбованной земли и мешков с песком.
Думаю, Иван затарился трофеями в первые дни войны, когда тут была неразбериха. Сейчас это было бы затруднительно – о чем он мне, кстати, и сказал, когда мы вскрывали отлично замаскированный схрон на краю леса, где сержант припрятал мотоцикл, на котором привез меня сюда.
– Немец теперь ушлый, бдит, сволочь, диверсантов и партизан опасается. Хотя, если честно, зря. Тех, кто пытался партизанить, они вычислили и почти всех перевешали. Боевого опыта у мужиков не было, только ненависть. А на одной ненависти далеко не уедешь. Нашим же, думаю, пока не до диверсий в тылу врага – линию фронта бы удержать, это сейчас главное.
Аккуратно, стараясь не попасться на глаза патрулям, мы отъехали от леса и, выбравшись на шоссе, двинули вперед уже не скрываясь. Судя по картам, до Чернобыля нам нужно было проехать около пятисот километров, и, поскольку выехали мы рано утром, где-то к вечеру вполне реально было добраться до цели.
Немецкий мотоцикл, несмотря на долгую стоянку в лесу, работал как часы, так что с этой стороны проблем не было. Вопрос был в другом: как быстро фрицы нас раскроют, а в том, что это случится, мы совершенно не сомневались. Хотелось конечно, чтоб как можно позже, но тут уж как получится. По шоссе туда-сюда сновала разнокалиберная немецкая техника, так что затеряться среди ревущих грузовиков и грохочущих гусеницами бронетранспортеров было вполне реально.
Фрицы своим на постах пробок не создавали, документы проверяли редко. Первые два мы проехали неторопливо, изобразив на лицах суровую сосредоточенность людей, занятых очень ответственным и важным делом. Нас никто и не остановил, охранники возле шлагбаумов лишь руками махали – проезжайте, мол. Ну а чего? Морды мы с утра выбрили до скрипа, обмундирование выбрали почище да поновее. Правда, мотоцикл был грязноват – пока от леса до шоссе добрались по раскисшей грунтовке, глина налипла на крылья и коляску. Ну так война ж, не парад, надо понимание иметь…
Однако на третьем посту фрицу наш нестерильный мотоцикл не приглянулся. Вышел он на шоссе, рукой отмашку сделал – стой, мол.
Иван наш транспорт остановил, полез за пазуху – типа, за документами. Я же тем временем прикинул, как лучше справиться с проблемой. Пост мобильный – два фрица, временный шлагбаум да тентованный грузовик на обочине, где, по идее, может смена отдыхать. Так то не проблема сейчас из пулемета, что на коляске установлен, и двух постовых срезать, и грузовик прочесать. Но шуму много будет. Хоть дорога с раннего утра пока и пустынна, не исключено, что по закону подлости за нами, например, стрелковая рота на таких же грузовиках едет. Поэтому я незаметно кобуру расстегнул – два пистолетных хлопка всяко тише пулеметной очереди.
Но стрельба не понадобилась.
Когда постовой подошел, Иван неторопливо достал из-за пазухи финку и ткнул ею немцу в сердце. И пока тот осознавал, чего это сейчас произошло, сержант ножик свой финский из раны выдернул и коротким движением руки метнул его во второго немца.
Получилось красиво. Окровавленный нож, не отягченный гардой и другим лишним металлом, полетел как стрела – и с силой воткнулся немцу прямо в глаз. Могу сказать с полной уверенностью: я с десяти шагов так нож никогда не кину. Это навык высочайшего уровня, который достигается многими часами тренировок. И я даже затрудняюсь утверждать, что такому учат в какой-нибудь разведывательно-диверсионной школе, ибо метание ножей искусство очень спорное с точки зрения применения в военном деле.
Но факт остается фактом. Поймав глазом полтора дециметра стали, немец мешком осел на землю. А Иван просто по обочине обогнул шлагбаум и поехал дальше.
– Охренеть! – проорал я сквозь рев мотора. – Где ж такому учат?
– У меня на деревне, – рассмеялся сержант. – С малолетства забава такая у наших пацанов – заточенные железки метать. Если с пяти шагов в слепня на заборе гвоздем-соткой не попадаешь – засмеют. У нас и деревня так называется, Металкино.
Допустим, я поверил. Процентов на пятьдесят. Потому что в совпадения не верю. В целом все больно гладко выходило с сержантом, который и все тайные тропы в округе знал, и меня нашел, когда я из города сваливал, и пули из меня достал, и вот сейчас продемонстрировал безоборотное метание, выполненное с потрясающей точностью.
Но выяснять этот вопрос было точно не время. Мотоцикл несся вперед, к цели, а тот, кто его вел, умел мастерски убивать фашистов. Надо ли еще что-то о нем знать?
Он выкручивал рукоятку газа, а я думал.
Так.
Если в грузовике никого не было, то убитых немцев обнаружат довольно скоро.
Если кто-то был – еще быстрее.
И финку найдут в глазу одного из трупов, которую не было времени вытаскивать.
И наверняка найдется кто-то кто видел наш мотоцикл…
Со связью у немцев наверняка все в порядке, и весьма скоро нас встретят. Я прям мысленно увидел, как это будет: просто на подъезде к очередному посту на шоссе одинокий мотоцикл, движущийся не в составе колонны, встретит длинная пулеметная очередь.
Но на один-то пост у нас точно время было.
И мы его использовали красиво…
По ходу, Иван думал о том же, что и я, поэтому при подъезде к очередному шлагбауму не притормозил, а, наоборот, втопил на полную. А я в это время дал первую очередь по основанию шлагбаума, снеся его к чертям крысособачьим, а второй скосил двух немцев, оторопевших от такого приветствия.
Проскочив пост, мы неслись на предельной скорости еще километров пять, обгоняя колонны грузовиков, двигающихся на восток, после чего сержант круто свернул в густые придорожные кусты и заглушил мотор. И это правильно. Фрицы уже наверняка на ушах, так что дальше светиться на этом мотоцикле равносильно самоубийству.
– Что дальше? – спросил сержант, поправив немецкую каску на голове.
– Дальше голосуем, – сказал я, после чего вылез из коляски и вышел на дорогу.
В идеале было б, конечно, тормознуть штабную машину и на ней продолжить путешествие, но на шоссе подобных тачек не наблюдалось. А время поджимало…
Мимо, ревя движками, проезжала колонна, хвост которой был уже виден – три машины проедут, а дальше дорога пустая…
Нет, не пустая!
Вдали я разглядел два мотоцикла, несущихся вперед на предельной скорости. Без колясок. И значить это могло лишь одно.
Погоня.
Нет, можно было, конечно, попытаться отсидеться в кустах, вон позади еще и редколесье наблюдается рядом с болотом, густо заросшим камышами и торчащей над ними башней наполовину затонувшего танка. Однако это было все равно что подписать себе смертный приговор. Погоня – это так, по горячим следам на авось: вдруг повезет и разудалых диверсантов прихватят тепленькими прямо на дороге. А следом уже, небось, разворачивается целая операция по отлову одиночного мотоцикла: по телефонным линиям летят приказы, и наверняка к самолетам уже бегут пилоты люфтваффе, получившие очень конкретные указания.
Короче, действовать надо было быстро и нагло. О чем я сержанту и сказал.
– Да запросто, – бросил тот, и мы бегом ринулись за последним грузовиком колонны, набитым пехотинцами в серой униформе.
Солдаты, сидевшие крайними на скамьях, удивленно смотрели на коллег, появившихся не пойми откуда. Но когда мы уцепились за задний борт, они очнулись и втянули нас внутрь.
В кузове находилось человек двадцать, плюс на полу раскорячились три длинные хреновины, которые по своему функционалу могли быть только противотанковыми ружьями. Ясно. Стрелковый взвод – а может, его часть, хрен знает, сколько там у фрицев народу во взводе, – направляется к линии фронта. Винтовки зажаты меж коленей, на головах каски, за поясами гранаты с длинными рукоятками. Ряшки откушанные, в глазах решимость продвигать на восток европейские ценности любой ценой, до последней капли славянской крови.
А еще возле кабины были аккуратно сложены длинные, обитые металлическими полосами и добросовестно опломбированные зеленые ящики, на которых вдобавок болтались внушительные висячие замки – по два на каждом. Боеприпасы? Или какой-нибудь прототип пока еще не изобретенного фаустпатрона?
Оставалось только догадываться. Впрочем, я эту мысль насчет догадок из головы быстро выкинул – не до них. Ясно было, что сейчас вопросы посыплются на тему кто такие, да зачем, да почему. И при первой же попытке ответить начнется вдумчивое запинывание нас сапогами, лупцевание прикладами и затыкивание штыками, что меня категорически не устраивало. Я, признаться, не ожидал, что фрицев будет столько, надеялся на грузовик с боеприпасами и охраной человека в четыре, которых благодаря эффекту неожиданности вполне реально завалить быстро и тихо. Но два десятка стрелков тихо не перережешь, по-любому кто-то успеет выстрелить или как минимум заорать так, чтоб услышал водитель в кабине.
Но подыхать как свинья, забиваемая на консервы, я не собирался. И уже подал было мысленную команду «Бритве» вылезать из руки, приготовившись дорого продать свою жизнь, как внезапно услышал слева для себя:
– Гутн морген, фрайнде.
И офигел знатно, ибо такой акцент с характерными горловыми немецкими фишечками фиг подделаешь, даже если пару недель усиленно тренироваться, прерываясь лишь на покушать и в сортир сходить. Это язык учить надо как следует, не один год, чтоб не только слова в башку вдалбливали, но и произношение ставили, которое у фрицев на редкость специфическое – сложнее, на мой взгляд, из европейских языков лишь горловое французское курлыканье, которое я освоил в Легионе более-менее, но все же далеко от совершенства.
«Фрайнде» нестройно поздоровались в ответ, подвинулись на скамье, освободив два места, – ну и да, посыпались вопросы. На которые Иван отвечал довольно бойко, без запинки, так же, как со мной на русском разговаривал. Из его тирады я, вылавливая отдельные слова, смутно понял, что мы курьеры, везем секретное донесение, а наш мотоцикл сломался. Товарищ – то есть я – в Польше под Визной получил ранение горла и с тех пор не может говорить.
Между тем мотоциклисты догнали колонну – и усвистали вперед, вдоль нее, по обочине, на что рябой немец, сидевший рядом с Иваном, постучал пальцем по своей каске и выдал что-то типа «нечего на завтрак жрать молоко с тушенкой, тогда не придется так мчаться в поисках туалета». Получилось не смешно, но грузовик взорвался хохотом. М-да, похоже, в то время плоские шутки ниже спины были в моде. Впрочем, в наше время насчет юмора не особо что поменялось…
Проржавшись, один дотошный фриц поинтересовался у Ивана, почему на такое ответственное задание послали обычных пехотинцев, а не полевых жандармов, которым по штату положено этим заниматься, на что Иван отбрехался – мол, нельзя привлекать внимание.
Фриц почесал в затылке и больше не докапывался. А я сидел и, тихо фигея, прикидывал, кто ж такой этот Иван на самом деле. Начни роман писать о приключениях в этом мире, так читатели тапками закидают, мол, встретил чувака, который, как джинн из арабской сказки, умеет и знает все. Очевидный «рояль в кустах», который встречается лишь в книгах… и в жизни, причем довольно часто. И называется везением, без которого доблестные герои в самом начале своих похождений получали бы пулю в лоб или петлю на шею, становясь не героями, а просто кусками мертвого мяса, читать про которые никому не интересно.
Наверху, над тентом грузовика проревел двигатель самолета, пролетевшего довольно низко. Немец-шутник поднял голову и глубокомысленно изрек:
– Кажется, люфтваффе едят то же, что и мотоциклисты, только им от перегрузок понос в голову бьет.
Грузовик полег от хохота. Похоже, рябой имел славу местного комика, который, благодаря той славе, какую чушь ни ляпнет – все смешно. Еще одно вполне себе обычное явление для любой вселенной Розы Миров.
Пока солдаты веселились, хлопая себя по коленкам, я считал телеграфные столбы, прикидывая, сколько мы проехали и сколько осталось. Грузовики в колонне шли где-то километров пятьдесят в час, потому получалось, что при любом раскладе под вечер мы будем в Киеве. То, что колонна идет туда, я не сомневался. А куда еще? Подробности истории Второй мировой войны я не знал, но предполагал, что крупный город наверняка стал центром фильтрации войск, нескончаемым потоком поступающих из Европы. Хотя бы потому, что есть где временно разместить солдат и технику…
Но я ошибся.
– А куда колонна направляется? – поинтересовался Иван. Интересно, что за недолгое время варки в этом тентованном языковом котле я начал лучше понимать то, о чем говорят. Правильное мнение, кстати, насчет того, что, если хочешь выучить язык, надо как можно больше общаться с носителями того языка. По-любому через некоторое время начнешь понимать, о чем народ говорит. А уж если хоть минимальные базовые знания есть – и подавно.
– Куда-то под Киев, – пожал плечами немец. – Нам не говорят. Секретная миссия.
Это было уже интересно. Почему солдатам не говорят, куда их везут? Если на Восточный фронт, на передовую – что тут такого, какие секреты? Ан нет… Стало быть, что-то интересное мутится под Киевом. И моя чуйка шевельнулась под ложечкой… Кажется, я догадывался, где именно оно мутится…
Но додумать думаемое не получилось. Внезапно наверху вновь послышался рев моторов, и слева грохнул взрыв. Близко…
От ударной волны грузовик качнуло, и тут же тент вспороли осколки. У немца, что сидел рядом с Иваном, оторвалась рука. Только что была – и нету, только темный фонтан из плеча хлещет да красный обломок кости из туловища торчит…
Реакция у нас с Иваном оказалась одинаковой – мы, одновременно вскочив со скамеек, рванули к заднему борту. Грузовик еще не остановился, а мы уже выскочили из него, спружинили ногами, ударившими в асфальт, ушли в перекат, гася инерцию. Да, выполнять такие трюки весьма болезненное занятие, пара кровоподтеков ниже шеи обеспечена. Но это лучше, чем погибнуть от воздушной атаки своих…
А это были они.
Свои…
Четыре самолета-биплана с красными звездами на крыльях заходили на второй круг над колонной. Отчаянные ребята – прорваться сквозь огонь немецких зениток через линию фронта, уйти от истребителей, патрулирующих воздушное пространство захваченных территорий, – и атаковать не склады боеприпасов и горюче-смазочных материалов, не места дислокации тяжелой техники, а колонну грузовиков, которые могут перевозить что угодно, например прессованное сено для тягловых лошадей. Со стратегической точки зрения так себе идея.
Когда я бегу, спасаясь от смерти, у меня голова офигеть как круто работает. И сейчас она усиленно переваривала мысль насчет – какого дьявола летчики пошли на верную смерть? Потому что слева к ним приближались шесть «мессершмиттов», хорошо знакомых любому, кто хоть немного помнит школьный курс истории, – у меня картинка из учебника прям сразу перед глазами нарисовалась как увидел эти хищные силуэты.
Наши бипланы, понятное дело, с такими зверями конкурировать никак не могли. С виду юркие советские истребители-бомбардировщики напоминали первые неуклюжие самолеты Первой мировой – сверху крыло, снизу крыло, между ними корпус, кажись, из досок собранный. Но скорость у этих машин была неплохая, видимо, за счет легкости конструкции. Успели на колонну сбросить оставшиеся бомбы и пройтись по ней из пулеметов.
На «мессершмитты» советские пилоты внимания не обращали, хотя наверняка их заметили. Они выполняли задание, утюжа грузовики из пулеметов. Правда, получалось у них это недолго…
«Мессеры» начали стрелять еще на подлете – и сразу уничтожили три биплана. Два из них просто развалились в воздухе, разрезанные очередями на части. Третий же, оставляющий за собой черный дымный след, пилот направил на колонну…
Взрыва не случилось – видимо, рваться было нечему. То есть топлива в баках самолетов было лишь на «туда», чтобы взять бомбы потяжелее да боеприпасов побольше. Возврат не планировался. Пилоты летели на верную смерть и знали это.
Но все равно летели…
Зачем – очевидно. Чтобы уничтожить эту колонну, перевозящую странные зеленые ящики… Видимо, это было очень важно для советского командования. Намного важнее четырех самолетов и жизней нескольких летчиков… один из которых сейчас стремительно разворачивал свою ненадежную с виду машину, уходя от тянущихся к нему прерывистых ниточек пулеметных очередей.
Все это мы с Иваном наблюдали из придорожной канавы, куда свалились словно в траншею – не особо глубокую, но нас от осколков защитившую. В отличие от тех, кто не сумел до нее добежать. Например, рябому шутнику не повезло – до укрытия лишь его голова докатилась, начисто срезанная с плеч осколком. Сейчас она лежала в дождевой луже, медленно меняющей цвет с грязно-глиняного на бурый, и смотрела на нас слегка напряженно, будто силилась вспомнить какую-то шутку, но у нее ничего не получалось.
А маленький советский самолет, закрутив в воздухе петлю Нестерова, на какое-то мгновение оказался над «мессершмиттами» и шибанул из пулеметов, начисто срезав хвост одному из них.
Видать, пилоты люфтваффе от довольно безопасного с виду самолетика такого не ожидали, даже сманеврировать не успели – и потеряли еще одну машину, горящим штопором устремившуюся к земле.
А потом у советского летчика закончились патроны – на колонну все потратил и два вражьих самолета остатками последних лент уничтожил. По идее, в таком случае можно и с парашютом выпрыгнуть, дать себе шанс – авось в плену выжить удастся?
Но такой шанс пилота не устраивал. И «мертвую петлю» он завершил, направив свою машину в хвост крайнего «мессершмитта».
Видя такое дело, немец попытался отвернуть самолет в сторону, но сразу не вышло – помешал соседний «мессер», летевший слишком близко. Фриц резко попытался уйти вниз, но оказалось, что поздно…
Советский самолет врезался во вражеский – и оба они в мгновение ока превратились в огненный шар…
Разумеется, все эти события произошли за пару минут, но бывают в жизни минуты, которые уже никогда не забудешь. Слезы подступили к горлу, дыхание перехватило… Вечная память тем, кто без раздумий отдал свои жизни во имя Победы, которая была пока еще так далека.
Я много смертей повидал, но то, что увидел сегодня, было за гранью… Можно читать о том, как люди бились и умирали в этой страшной войне. Но когда своими глазами видишь, как советские летчики расстаются со своими жизнями легко, словно с раскаленными пулями, летящими во врага, – это пронизывает до самых дальних уголков задубевшей души, казалось бы, давным-давно равнодушной абсолютно ко всему…
Потребовалось страшное усилие воли, чтобы справиться с собой, взять себя в руки после увиденного – и начать думать снова… И действовать – иначе эти парни зря отдали свои жизни.
Да, колонну они уничтожили.
Но не всю.
Расстрелянные, разорванные бомбами останки грузовиков горели либо были разбросаны по обеим сторонам дороги грудами искореженного металлолома. От биплана, на полной скорости врезавшегося в центр колонны, осталось лишь чадящее месиво из обломков, перемешанных с тем, что минуту назад было двумя грузовиками. Но за пеленой черного дыма, стелющегося по земле, я видел, что самая первая машина стоит посреди дороги. Фрицы благоразумно из нее повыскакивали и пока не собирались возвращаться, опасаясь, что советских самолетов могло быть и больше – никто не гарантировал, что сейчас еще пара звеньев не прилетит со звездами на крыльях и бомбами под брюхом.
И тогда мы с Иваном переглянулись, вскочили на ноги – и побежали со всех ног к тому грузовику. Немцы, залегшие в канаве и рядом с ней, что-то кричали нам вслед, но мы не оборачивались, а лишь прибавляли ходу, хотя казалось, что быстрее бежать невозможно.
И мы добежали!
Двери кабины грузовика были открыты, мы запрыгнули внутрь. Иван уже традиционно на место водителя, а я на пассажирское, распоряжаться двумя автоматами – своим и сержанта. Надо сказать, что к походу мы подготовились основательно – по практически новому MP-40 на каждого, по два подсумка к ним. Итого семь магазинов на брата, стреляй не хочу. Ну и какой фриц без пары гранат-«колотушек» за поясом? Правильно, не классический фриц, потому гранаты у нас тоже имелись. И сумки тоже с продовольствием и всем необходимым. Банки с противогазами и саперные лопатки мы поснимали уже на ходу, когда грузовик рванул вперед, как застоявшийся конь, – неудобно с ними в кабине, да и, по идее, на фиг они нам не упали. Противогазы фрицы, по ходу, таскали на себе всю войну, опасаясь отравляющих газов, которыми сами же развлекались в Первую мировую, так что ребристые громоздкие контейнеры нам точно без надобности, да и окапываться мы тоже не собирались. Потому этот лишний груз я в окно выкинул и, проверив автоматы, приготовился в случае чего выбить каблуком лобовое стекло и начать поливать супостатов из двух стволов.
Но поливать никого не пришлось. По ходу, на постах все были в курсе чего-то, неведомого нам, и, лишь глянув на номера грузовика, тут же экстренно поднимали шлагбаумы. И честь отдавали заодно, прям словно генералы какие едут. Ну и ладушки, ну и хорошо. Главное только, чтоб ходовая не отвалилась, так как Иван гнал не по-детски.
Ясное дело, такая лафа рано или поздно заканчивается. Рано или поздно фрицы поймут, что ценный грузовик угнали не свои, а не пойми кто. А потом еще и сопоставят данную инфу с темой насчет двух мотоциклистов, которых ищут за выпил некоторых несостоявшихся героев Третьего рейха.
И тогда начнется веселье…
Но пока оно не началось, Иван давил на педаль газа, порой успевая объезжать колдобины, а иногда и нет, и тогда грузовик сотрясался и стонал всеми своими стальными кишками, словно раненый олень. Но сержант, не обращая внимания, гнал машину на предельной скорости, которая медленно, но неотвратимо двигалась по воображаемой мною карте к точке, над которой буквами цвета крови была начертана надпись: «Чернобыль»…

* * *

Чем дальше мы продвигались на восток, тем страшнее становился окружающий пейзаж. Видимо, немцы уже поняли, что с «молниеносной войной» у них получается как-то не очень, и уже не тратили силы и средства на расчистку оккупированных территорий. То тут, то там возвышались кучи искореженного, закопченного металла, совсем недавно бывшие танками и пушками. Пару раз мы видели глубокие воронки от авиабомб, заполненные черной массой, которую никто не удосужился присыпать землей – трупы просто сваливали в эти воронки, обливали бензином и поджигали. Своих-то, наверно, они еще отправляли в Германию, так что понятно было, чьи это тела…
Когда же мы проехали покосившийся, пробитый несколькими пулями дорожный знак «Коростень», пейзаж вокруг стал просто ужасающим. Судя по всему, тут был неслабый советский укрепрайон, который довольно долго сдерживал наступление фашистов – и был взят сравнительно недавно очень дорогой ценой. Земля была истерзана траншеями, словно глубокими ранами, километры проволочных заграждений превратились в мешанину из колючего металла, земли и человеческой плоти. Особенно отпечаталась в памяти картина – чья-то рука, торчащая из огромного окровавленного клубка «колючки», спутанного взрывом в нераспутываемый ком…
А еще возле взорванного дота я увидел множество мертвых тел в советской форме, с которых домовитые немцы поснимали сапоги. Ясно. Врага, который слишком сильно сопротивляется, фашисты предпочитали в живых не оставлять. Себе дороже. Такие при любом удобном случае постараются перегрызть горло конвоиру, отобрать оружие и применить его по назначению. А судя по количеству сожженных немецких танков, это были именно такие солдаты.
– Вечная память героям, – прошептал я.
– Вечная память… – эхом отозвался сержант.
Еще примерно час мы тряслись по разбитому шоссе, пока не уткнулись в довольно-таки неплохо укрепленный блокпост, что лишний раз подтвердило мои догадки. Просто так городить столь серьезное укрепление никто не будет, тем более на уже оккупированной территории, а тут фрицы постарались на славу. Мешки с песком, пулеметные гнезда, наспех сколоченная из досок наблюдательная вышка. Перед укреплением – забор из колючей проволоки с воротами, обмотанными ею же. Плюс справа-слева от шоссе колышки торчат, на которых прибиты таблички с лаконичной надписью «Minen». Понятно. Это чтоб умники вроде нас не решили обогнуть укрепление, съехав с шоссе.
В который раз за последнее время я решил, что мы плотно влипли, и приготовился дорого продать свою жизнь, но Иван спокойно остановил грузовик перед воротами и негромко сказал:
– Думаю, обойдется.
Насчет этого у меня были серьезные сомнения, но я решил не дергаться, пока ситуация не станет совсем уж критической.
Из недр блокпоста вышел немец в офицерской форме – надеюсь, я когда-нибудь научусь разбираться в их знаках отличия. И в советских петлицах заодно, так как до введения погон оставалось еще около полутора лет, и что значат эти треугольники-квадратики-шпалы, я представлял весьма смутно.
Офицер шел быстро, почти бежал, что меня несколько удивило – куда это он так торопится? Подбежал, выдохнул, само собой, на немецком:
– Где остальные машины?
– Русский авианалет, застряли на шоссе, – отозвался Иван.
– Скоро будут?
– Не знаю. Мы сильно оторвались от них.
Офицер кинул на меня подозрительный взгляд, но я сидел с каменным лицом, как та хрестоматийная собака, которая почти все понимает, но сказать не может. Потому что если я открою рот и попытаюсь что-то пролаять на немецком, тут же меня фрицы в расход и пустят. И Ивана заодно.
Но немец до меня докапываться не стал, лишь спросил сержанта:
– Куда ехать, знаешь?
– Нет, – честно ответил тот. Но офицер не удивился – видимо, водителю и не нужно было это знать.
– Тут недалеко, – сказал он. – Проедете блокпост, впереди увидите поселок Вильча. В нем и располагается лагерь оберфюрера Карла Гебхарда. Груз должен принять лично он. Только помните – оберфюрер находится здесь неофициально, ни одна собака не должна знать о том, что он здесь, в России. Ясно?
Мы синхронно кивнули. Офицер дал отмашку, из блокпоста выскочили два автоматчика и распахнули створки ворот, меж которыми Иван и направил грузовик.
Когда мы отъехали с полкилометра, я задал вопрос, который меня мучил с тех самых пор, как я услышал от сержанта идеальную немецкую речь:
– Не скажешь где это ты так на языке оккупантов шпрехать научился?
Иван рассмеялся.
– Мой отец из поволжских немцев. В школе работал учителем немецкого и вдобавок был директором школы. Как думаешь, в таких условиях реально не выучить язык?
– Нереально, – покачал я головой.
– Когда я был в восьмом классе, родители развелись, – продолжил Иван. – Мать вышла замуж второй раз, так получилось скрыть мое происхождение, иначе б службы на границе мне не видать.
– Что так? – поинтересовался я.
Иван с недоумением посмотрел на меня.
– А ты точно не с Луны свалился, командир? Хоть в газетах об этом не особо пишут, но в твоем ведомстве должны знать, как нашего брата ограничивают по службе.
Я промямлил что-то невнятное. К моему стыду, эта тема про российских немцев как-то мимо меня прошла, хотя историю я в школе любил. И хоть рассказывал Иван гладко, я все равно не особо верил. Такой я вот недоверчивый, когда все слишком ровно стелется, – жизнь научила не доверять никому, а уж суперменам особенно. В зеркало иной раз глянешь и думаешь – не, с ним бы я в разведку не пошел. И вообще никуда б не пошел с тем, в зеркале, больно рожа у него подозрительно-криминальная. А когда такая морда еще и добродушно улыбается, как Иван сейчас, хочется или уйти подальше от греха, или по этой лыбе с локтя вмазать. Чисто чтоб не скалился, пытаясь влезть в доверие.
Иван перехватил мой взгляд и щериться перестал.
– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал он, сосредоточенно глядя на дорогу. – Но мы уже считай приехали туда, куда тебе нужно было. Так что ты постарайся просто молчать, остальное я беру на себя. А о наших делах мы позже поговорим. Если в живых останемся, конечно.
С этим трудно было не согласиться – тем более что в логово зверя мы уже влезли по самые пятки.
Я прекрасно помнил, что на топографических картах Вильча обозначалась как поселок городского типа. То есть село, которое типа город, но по факту до города недотягивает.
Оно и правда недотягивало. Вокруг – деревенские избы, и лишь в самом центре возвышалось добротное двухэтажное кирпичное здание за неслабым таким забором из колючей проволоки. По углам забора – брустверы из мешков с песком, из-за которых торчат пулеметные стволы. И на балкончиках второго этажа тоже пулеметы. Плюс перед забором два автоматчика замерли. Солидная охрана. Даже интересно, кого или что они тут стерегут.
Впрочем, наш грузовик пропустили без вопросов. Автоматчики растащили в стороны створки ворот, оплетенные колючей проволокой, и, когда мы проехали, затворили их обратно. Неприятное ощущение. Словно ты сам, по собственному желанию в пасть к крокодилу-гурману влез, а тот ее так аккуратненько прикрыл, вкус осознает перед тем, как начать жевать.
Иван тормознул грузовик, к которому сразу подбежали солдаты с двумя знакомыми молниями на петлицах и сноровисто принялись разгружать кузов, вытаскивая из него те самые длинные ящики. Правда, они тяжеловаты оказались, и офицер в эсэсовской форме, руководивший процессом, крикнул:
– Эй вы, в кабине! Выходите, надо помочь с разгрузкой.
– Зер гут, – негромко сказал я, возвращая автомат сержанту. Который, поморщившись, ответил:
– Ты только при немцах это с таким акцентом не скажи. Мне еще пожить охота.
– Яволь, – кивнул я, после чего Иван, скривившись как от зубной боли, вылез из кабины…
Судя по внешней охране, объект этот был мега-секретным – не зря ж фрицы так напрягались, организовывая его охрану. Но с уровнем допуска они просчитались.
Два солдата, пыхтя, пытались поднять ящик, спущенный из кузова на землю, но получалось это у них неважно. Тут подоспели мы, подхватили этот гроб с двух сторон – и дело пошло. Причем не только у немцев, но и у нас тоже.
Возле входа в дом стояли два немца-охранника, но мимо них мы прошли словно невидимки. Так и есть, кстати, – человека, выполняющего тяжелую работу, секьюрити обычно никогда не замечают…
Внутри первый этаж дома был похож на смесь научной лаборатории с пыточной. Громоздкие сборные стальные шкафы и столы, заставленные аппаратурой непонятного назначения, соседствовали с машинами устрашающе-средневекового вида, напоминающими о пытках инквизиции.
Между столами сновали люди в белых халатах – одни работали, другие записывали что-то в толстых блокнотах, больше напоминающих книги с кожаными переплетами. Причем работа у лаборантов была специфической.
На одном из металлических столов лежал голый парень лет двадцати пяти – руки-ноги прикручены к специальным стальным скобам, приваренным к столешнице, рот заткнут кляпом со шнурками, завязанными на затылке, чтоб его невозможно было выплюнуть. А два ублюдка в мясницких кожаных фартуках, надетых поверх белых халатов, деловито срезали с парня квадратные куски кожи, тут же вставляя на их место стальные пластины с отверстиями по краям – и пришивали те пластины к живому телу. Половина груди несчастного была уже покрыта теми пластинами, и я успел заметить, что кровь-то из парня не течет, хотя по идее должна была при такой-то операции. Похоже, фрицы-ученые что-то с ним сделали, пытаясь создать бронированного бойца с защитой, вживленной прямо в тело.
Еще одному подопытному, прикрученному ремнями к стальному креслу, фашистские врачи что-то делали с головой – взре́зали кожу по границе роста волос, сняли скальп, отпилили верхнюю часть черепа и сейчас копались в мозгах. И все это – на живую, так как глаза подопытного вот-вот должны были вылезти из орбит от нереальной боли…
Увы, я ничем не мог им помочь – в каждом углу зала стоял эсэсовец с автоматом в руках и рыбьими глазами в черепушке. Такие сначала стреляют в то, что им показалось подозрительным, и после – не думают. За них офицеры мозгами ворочают, а автоматчикам с зиг-рунами на петлицах это без надобности. Их не для этого сюда поставили.
А еще на стальной П-образной раме, вмонтированной в пол, висел молодой парень, которому мордатый мясник в фартуке поверх белого халата сосредоточенно вырезал скальпелем звезду на груди. Рядом с этим садистом стоял знакомый мне офицер – встречались в июне, еле ноги тогда унес из его лаборатории. Пришлось головой дернуть вниз, чтоб каска сползла на брови – вдруг узнает…
Но офицеру было не до этого. Он вел допрос, говоря на русском почти без акцента, в своей участливой манере:
– Молодой человек, поверьте, мне самому это неприятно. Давайте вы все расскажете, и покончим на этом.
Парень на раме с ненавистью посмотрел на эсэсовца и плюнул. Но за мгновение до этого садист в фартуке, оторвавшись от своего занятия, метко ударил парня в челюсть, и плевок не достиг цели.
– Полегче, Фридрих, – поморщившись, сказал офицер на немецком. – Вы так мне языка убьете раньше, чем я добуду необходимые сведения.
– Виноват, господин оберфюрер, – рявкнул мордатый. – Последний штрих остался, сейчас он все расскажет, поверьте.
И полоснул скальпелем, завершая рисунок звезды на груди несчастного. Тот скрипнул зубами от боли, но не издал ни звука.
Тем временем мы поставили ящик, и офицер, припахавший нас на эту работу, приказал распаковать принесенное.
– Быстро! Но только аккуратно!
Ну да, во всех армиях мира нормально отдавать приказы, взаимоисключающие друг друга, и у фрицев по ходу было то же самое. Но спорить никто не стал – один из подошедших типов в белом халате выдал нам небольшие гвоздодеры, и мы принялись за быструю, но аккуратную работу.
А мясник сбоку от нас перешел ко второй фазе дознания – подцепив скальпелем один из краев звезды, начал не спеша отдирать его от груди парня. У меня аж челюсть заныла, когда я представил, как это больно. Но парень, побледневший как полотно, молчал. А оберфюрер – по ходу, тот самый Карл Гебхард, о котором говорил офицер на въезде в Вильчу, – продолжал неторопливо говорить на русском:
– Понимаете, мне необходимо знать где находится вход в советские секретные подземелья. Это уже наша территория, мы его все равно найдем, так что это лишь вопрос времени. И если вы поможете нам его сэкономить, я в долгу не останусь. Могу предложить вам единовременную премию в пять тысяч рейхсмарок – а это очень неплохие деньги – и хорошую работу в Германии по специальности. Кем вы работали до войны?
– Да пошел ты… сука… – расцепив зубы, простонал парень.
– Что ж, ничего не попишешь, – вздохнул Гебхард. И на немецком добавил: – Продолжайте, Фридрих. Переходите к массажу, уровень воздействия максимальный.
На лице Фридриха появилась плотоядная улыбка. Он деловито отодрал от груди парня верхнюю половину звезды, которая провисла книзу кровавым куском кожи, потом зачерпнул из стоящего рядом ведра чего-то, напоминающего битое стекло, насыпал на внутреннюю часть оторванной кожи, прилепил ее обратно на рану и принялся возить ею по кровоточащей ране.
От адской боли парень потерял сознание, на что опытный Фридрих отреагировал немедленно – прекратил пытку, подхватил приготовленное заранее ведро с водой, плеснул в лицо несчастного. И когда тот очнулся, снова начал возить полуоторванной звездой по ране…
И парень не выдержал.
– Нет… Хватит… Я скажу…
– Погоди, Фридрих, – поднял руку Гебхард, и палач остановился как вкопанный.
– Вокзал станции Янов… Внутри… В зале ожидания… Там люк в полу… Есть и другие входы, но я про них не знаю…
– Этого вполне достаточно, – кивнул оберфюрер, доставая пистолет из кобуры. Опытный Фридрих немедленно сделал шаг назад и отвернул лицо. Грохнул выстрел, на стену позади П-образной рамы брызнули мозги несчастного парня.
– Конечно, это не пять тысяч рейхсмарок и не работа в Германии, но намного лучше, чем жить славянской тварью, умеющей лишь жрать, гадить и размножаться, – пробормотал Гебхард, пряча пистолет обратно в кобуру.
А я вдруг вспомнил.
Гебхард!
Эта фамилия показалась мне знакомой, как только я ее услышал. И не случайно! Довольно много воды утекло с тех пор, как я пересекся в Зоне с клонами профессора Гебхарда – по ходу, внука этого самого эсэсовского монстра от науки! Предполагаю, что в моем времени его больше нет, ибо, помнится, я запустил в его логово двуногую мину, которая не могла не сработать. И вот теперь судьба столкнула меня с дедушкой того урода, любителя проводить опыты над людьми. Видать, у них это наследственное. Ладно. Плевать, что там будет дальше, но дедушку пора валить. Наверняка он большая шишка в верхах вермахта – или же скоро станет ею с такими-то талантами – так что я, думается, офигеть как подсоблю предкам, если помножу на ноль этого оберфюрера.
Оружие болталось у меня на спине, и я разогнулся было, одновременно нащупывая рукоять автомата, – и вдруг ощутил болезненный тычок в локоть, отчего правая рука мгновенно провисла плетью.
Я резко обернулся – и увидел глаза Ивана, который качнул головой. Нет, мол, не надо. А в следующую секунду он резко рванул гвоздодером, отрывая последнюю доску очень качественно запакованного ящика.
И я увидел то, что там лежало, заботливо упакованное в гору длинной стружки. Такое ни с чем не спутаешь, увидев хотя бы один раз, а я видел подобное не единожды.
В тяжеленном ящике был автоклав. Вернее, его стеклянная часть без электронной начинки. Похожие можно найти в законсервированных подземных лабораториях Зоны, и некоторые из них вполне рабочие. И я в них лежал не раз, было дело. Многофункциональный агрегат, ничего не скажешь. И вылечить может, если раны такие, что с ними только на тот свет. И законсервировать живого человека, отправив его в анабиоз на неопределенный срок. И живых мертвецов из свежих трупов наштамповать в таком автоклаве вполне реально…
Подошел Гебхард, глянул на автоклав, скрестил руки на груди и с пафосом произнес:
– Вот оно, чудо немецкой инженерной мысли! Посредством него я серийно буду производить для Германии суперсолдат, которым нипочем все, даже смерть! Но для этого мне нужно срочно найти вход в советскую лабораторию, где русские пытаются сделать то же, что и я…
Пока Гебхард произносил столь торжественную речь, я краем глаза увидел офицера, который припахал нас с Иваном на разгрузку. Фриц незаметно махнул нам рукой – мол, чего встали? Валите отсюда, пока не начались вопросы от начальства на тему, какого лешего тут делают чужие солдаты. Видать, осознал перспективу получения трендюлей от оберфюрера и теперь пытается исправить ошибку.
Ну, мы с Иваном упираться не стали и потихоньку свалили из лаборатории, больше напоминающей камеру пыток. При этом я, растирая онемевшую руку, терялся в догадках, какого хрена сержант тормознул мой благородный порыв грохнуть фашистскую сволочь, жизнь которого в стратегическом смысле важнее жизней целого батальона немецких пехотинцев.
Когда мы подошли к грузовику, тот офицер начал шипеть:
– Какого дьявола вы там возились? Быстрее валите назад и поторопите остальных! Еще не хватало мне за вас выговор получать!
Мы опять же спорить не стали – загрузились в машину и поехали назад… до тех пор, пока двухэтажный кирпичный дом не скрылся за яблонями, поросшими густой листвой. После чего Иван, проехав пару узких улочек между домами, повернул налево, а потом и вовсе развернул грузовик в обратную сторону.
И спросил:
– Ты знаешь, где эта станция Янов?
Я посмотрел на него и вместо ответа поинтересовался:
– Почему?
Иван молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Прошла пара минут, прежде чем он сказал:
– Потому что ты – случайность.
– Что? – не понял я.
– Ты – случайность, – повторил сержант. – Человек то ли не из нашего мира, то ли из другого времени. Тот, кого здесь не должно было быть. Но, тем не менее, ты появился, и моя задача, чтобы твое появление не повлияло на естественный ход событий. Гебхард – слишком значимая фигура и должен умереть так, как должен, – или своей смертью, или от рук тех, кто является частью этого мира.
Я усмехнулся и откинулся на спинку сиденья. Все в один миг стало понятно, все несостыковки, «рояли в кустах», слишком счастливые случайности – объяснимы.
– Ну здравствуй, Координатор, – сказал я.
– Предпочитаю, чтобы ты называл меня как раньше, по имени, – отозвался представитель древнего клана, который много столетий занимается тем, что незаметно направляет нас, Меченосцев, борцов со злом, в нужное русло. Чтоб правильно боролись и ненароком не пришили кого-нибудь не того.
– Как скажешь, могу и по имени, – пожал я плечами. – Только не пойму, чего ты сейчас вдруг раскрылся? Мог бы очередную байку придумать, так же, как про деревню Металкино и своих родственников из поволжских немцев.
– И деревня, и родственники – правда, – сказал Иван. – Просто однажды меня вызвали в очень высокий кабинет и рассказали, кто я есть на самом деле и чем буду заниматься. Причем воспринимать рассказ как бред запретили сразу. И я стал работать, потому что задача любого советского человека – принести максимальную пользу своей Родине.
Я вздохнул, подумав о том, что для большинства моих современников основная задача – побольше бабла заработать, не особо при этом напрягаясь. Впрочем, не они в том виноваты. Какое время – такие и люди…
– А что раскрылся, – продолжил Иван, – так в случае крайних обстоятельств Координатор имеет право рассказать Меченосцу об истинном положении вещей…
– …ибо скрытая корректировка его действий может занять слишком много драгоценного времени, – продолжил я. – Слышал уже однажды, запомнилось.
– Ты раньше встречался с Координаторами? – удивленно спросил Иван.
– Было дело, – отозвался я. – Интересно, как ты определил, что я – это я?
Координатор пожал плечами.
– В момент появления Перехожего пространство меняется. Очень похоже, как если камень в воду бросить – круги расходятся на километры. Координаторы чувствуют эти волны, и тот из нас, кто окажется ближе всех к Перехожему, включается в работу.
– Ясно, – кивнул я. – Что ж тут неясного. Обычную пехоту можно мочить сколько хочешь, плюс-минус сотня рядовых фрицев ни на что не повлияет. А ключевые фигуры – ни в коем случае, вдруг наши победят на несколько дней раньше.
Лицо Ивана напряглось.
– А наши… победят? – спросил он, явно боясь услышать ответ.
– Обязательно, – кивнул я, на самом деле не очень уверенный в том, что говорю правду: мало ли, может, Монумент меня закинул в какой-то иной, альтернативный вариант моего мира, где возможно всякое. Но по-другому я ответить не мог.
Глаза Ивана аж засияли, он широко улыбнулся.
– Я так и знал, – проговорил он. – Иначе и быть не могло…
И в этот момент слева от кабины простучала очередь.
Мы уже к тому времени окольными путями выехали с Вильчи и двинули прямо на восток по раздолбанной грунтовке – по ходу, сержант неплохо ориентировался на местности и перед выездом из леса хорошо изучил трофейные карты. Я неважно представлял себе, что мы будем делать, если доедем до Янова, но тут уж как в Зоне – человек предполагает, а она располагает. Главное, на месте не сидеть и двигаться к цели, решая проблемы по мере их возникновения.
И она возникла, та проблема, в виде наспех сложенного из мешков с песком придорожного блокпоста, который даже пулеметом оборудовать не успели. Но зато провели к нему телефон…
Иван все еще улыбался – боль от ранения не всегда сразу бьет в мозг, – когда из его шеи на пробитое пулей боковое стекло обильно хлестанула кровь.
Мне даже смотреть не надо было, куда ранило сержанта. Так кровь хлещет только в одном случае, если разорвана сонная артерия. Это как прострелить водопроводную трубу под давлением – фонтан на несколько метров бьет.
Но недолго.
Несколько секунд – и все…
В кино иной раз показывают человека, умирающего от кровопотери. И лужа под ним, будто у кошки месячные прошли.
Да ни хрена подобного!
Смерть от кровопотери – это как если трехлитровую банку густого вишневого компота разбили. Красная, липкая, пахнущая ржавчиной жидкость – повсюду. И не остановить ее, вытекающую из тела, особенно если машина мчится на полном ходу, переваливаясь на рытвинах, и понятно, что если остановиться – это будет смерть для двоих, не для одного, который, зажав шею левой рукой, продолжал правой держать руль и ногой давить на газ.
Блокпост с автоматчиками остался позади, а Иван все продолжал давить ногой на педаль, хотя глаза его уже застилала пелена смерти. И когда сержант понял, что скоро она станет непроглядной, прохрипел:
– Они не должны получить наши секретные разработки, слышишь, Перехожий? Обещай…
Он не договорил – кровь пошла горлом. Видать, не только в шею попала пуля, вторая еще и легкое задела или желудок. Но я понял, что он хотел сказать.
– Обещаю, – негромко проговорил я. И поняв, что он вряд ли уже меня слышит, повторил громче:
– Обещаю! Не получат!
Иван кивнул. Вдохнул тяжело, с нехорошим бульканьем, выдохнул:
– Прощай. Не подведи… – и совершенно неожиданно для меня, распахнув дверцу кабины, на полном ходу вывалился из грузовика.
Я едва успел перехватить руль, как тяжелая машина левым задним колесом наехала на что-то крупное… Мне показалось, будто я даже хруст костей услышал, что вряд ли было возможно за ревом движка, работающего на максимальной мощности.
Останавливать грузовик было бесполезно – я ничем не мог помочь смертельно раненному другу.
Я мог лишь выполнить обещание!
Поэтому я, быстро пересев на водительское место, нажал на педаль газа, выжимая из двигателя все, на что он был способен. Потому что впереди рядом с дорожным знаком «Буряковка» был немецкий блокпост, на который уже наверняка пришли инструкции о том, что нужно делать, завидев грузовик с соответствующими номерами. И пока немцы эти номера не разглядели, у меня был шанс.
Небольшой, но был…
Блокпост был стандартный – мешки с песком, пулемет, рядом мотоцикл с еще одним пулеметом в коляске и фрицем, в той коляске развалившимся с сигареткой. Правда, когда немец увидел грузовик, летящий на блокпост на полной скорости, он резко зашевелился – а дальше я не видел, что он там делал, так как нырнул под торпеду, придерживая руль одной рукой и давя на газ другой…
Длинная очередь ударила в морду ревущей машины, наверняка разорвала радиатор, полоснула выше, по лобовому стеклу, осколки которого посыпались на меня…
А потом был удар. Страшный… К которому я приготовился, раскорячившись под торпедой и уперевшись руками-ногами куда только можно.
Сработало.
Правда, суставы заныли не по-детски, приняв на себя запредельную нагрузку, – но выдержали, не треснули и не повыскакивали из суставных сумок. Уже можно считать, что повезло при таком-то ударе.
Схватив автомат, я выкатился из кабины, поднырнув под новую очередь из мотоциклетной коляски – и полоснул из автомата в ответ, вбив горячим свинцом фрицу в пасть окурок, прилепившийся к нижней губе.
Больше стрелять было не в кого. Пулеметный расчет мой грузовик смешал с кучей песка, высыпавшегося из разорванных мешков, и теперь эта куча была грязно-желто-красной.
И рука из нее торчала.
Сломанная.
Острая кость вылезла из рукава, а пальцы все еще судорожно сжимаются-разжимаются, словно их хозяин и после смерти пытается добраться до моего горла – но не получается у него выбраться из песчаной кучи.
Я тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Не до них сейчас, дело надо делать, пока по дороге кто не проехал и не увидел, что тут происходит.
Поднатужившись, я вытащил мертвого фрица из коляски, сел за руль и выехал на дорогу. По моим прикидкам, до Янова оставалось километра три-четыре.
А значит, я был почти у цели.

* * *

Дорога шла через небольшую рощу, за которой слышался какой-то гул. Въехав в прохладную тень деревьев, я заглушил движок мотоцикла и на руках вкатил его в придорожный кустарник. Если я в открытую приеду на Янов, то фрицы, которых там наверняка немало, закономерно начнут пытаться со мной пообщаться. Тут мне с моим знанием языка и хана. Потому беседы с противником отменяются, будем работать скрытно. Тем более что время суток этому способствовало.
Сгущались сумерки, но я, высунувшись из-за деревьев, еще мог разглядеть знакомые очертания станции Янов, возле которой шебуршились фрицы.
И не только они…
Похоже, немцам непросто далось взятие железнодорожного узла, и сейчас они силами согнанного со всей округи местного населения пытались наладить его работу. Оно и понятно – без железной дороги снабжение оставляет желать лучшего, а отходя, советские войска взорвали рельсы. И сейчас немцы изрядно напрягались, принуждая пленных к работе.
На наскоро сооруженной виселице болтались с десяток тел, на рукавах которых я разглядел белые повязки со звездой Давида. Ясно, акция устрашения. Людей с такими повязками было немало среди тех, кто расчищал взорванные пути от изуродованных рельс и шпал, и их немцы били с удвоенной энергией. Изучая историю, я так и не понял, чем Гитлеру не угодили именно евреи, но даже с моего наблюдательного пункта было заметно, как фашисты их ненавидят. Впрочем, русских, которые были без повязок, фрицы тоже не жалели – били прикладами, палками, ногами…
Один парень не выдержал и бросился на немца со стальным железнодорожным костылем, который с размаху воткнул в глаз мучителя. В следующую секунду его тело сотряслось от нескольких очередей, ударивших в него одновременно. Он умер сразу, без мучений, как настоящий герой – но цена его подвигу оказалась ужасной.
Фашисты немедленно отобрали среди работающих десять человек и выстрелами перебили им колени. А потом какой-то тощий, но жилистый офицер подошел к каждому человеку, лежащему на земле, и собственноручно несколькими ударами размозжил ему голову ломом. После чего на ломаном русском проорал:
– Так быть всегда, если кто-то еще попробовать поднять свой рука на немецкий солдат!
Глядя на все это, я услышал скрип моих зубов и хруст кулаков, сжимающихся в бессильной ненависти. Я ничем не мог помочь этим людям – даже если я прикончу того жилистого, это все равно ничего не изменит. Убьют меня, а следом еще десятерых несчастных, которые, возможно, могли бы дожить до Победы…
Нет.
Как говорил один известный вождь революции, мы пойдем другим путем.
И я пошел, когда сумерки сгустились настолько, что вместо людей стали различимы лишь силуэты на фоне гигантских костров, локально разгоняющих сумрак. По ходу, фрицы решили, что работающим людям сон не нужен – удары и крики надсмотрщиков не прекращались.
Понятно… Немцам срочно нужна была функционирующая железная дорога, а значит, тех, кого они не считали за людей, жалеть было вовсе не обязательно.
Ладно.
Я проверил, полностью ли снаряжены патронами все магазины в подсумках, и, оставив в кустах один автомат, крадучись направился к вокзалу.
Это оказалось не сложно – когда люди сначала глядят на огонь, а после в темноту, то в той темноте они ни черта не видят. Костры горели через каждые пятнадцать-двадцать метров, потому немцы не заметили, что один стрелок, одетый в их униформу, проскользнул в здание вокзала, которое особо не охранялось. И правда, зачем тот вокзал специально охранять, когда вокруг него чуть ли не целый батальон расположился?
В здании было не особо людно – а чего трупной вонью дышать, когда снаружи довольно теплая ночь? Нет, мертвецов-то уже отсюда вынесли, а вот кровь замыть не успели – видимо, не до того было. И она разлагалась, пропитывая воздух сладковато-тошнотворными миазмами. По ходу, не просто далось немцам взятие Янова, вон сколько гильз на полу валяется…
Как я понимаю, Гебхард не стал сообщать по телефону о наличии секретного входа в подземелье – небось, побоялся, что информация попадет не в те руки. И это было просто замечательно, иначе сейчас бы все здание было забито фрицами. А так только один из них сидел в зале ожидания, прислонив винтовку к скамейке. Спал. Устал, видать, лупить безоружных прикладом, на котором вместе с кровью успели присохнуть чьи-то волосы.
Я тихо подошел сзади, завел левую руку немцу под подбородок, правую мягко положил на затылок – и резко рванул, будто большую заржавевшую гайку сворачивал.
Послышался сухой треск позвонков. Я не стал глядеть вниз – неприятно это, когда на тебя удивленно смотрят сонные глаза, расширенные от удивления, причем из настолько неестественного положения. Поэтому я быстро рванул голову обратно и положил ее мертвецу на грудь. Со стороны посмотришь – спит солдат, будто ничего и не было. То, что надо. А то проснулся бы, начал выяснять что я тут делаю, а мне б пришлось отмалчиваться. Неудобно получилось бы.
Я осмотрелся.
Тот несчастный парень сказал, что люк находится в зале ожидания. Но ничего похожего на полу не наблюдалось. Доски и доски, крашенные коричневой краской. И деревянные кресла, штук двадцать, для ожидающих поезда. Каждое стоит на квадратном фанерном основании. Интересно зачем? Не проще было их к полу привинтить?
Я позаимствовал у мертвого фрица винтовку и аккуратно прикладом начал постукивать по фанеркам под креслами.
Ничего…
Я уже начал думать, что моя затея дурацкая, что надо поискать где-то еще, может, там, за стойкой буфета… Когда – что естественно и вполне согласуется с законом подлости – при ударе по последней фанерке под ней раздался гул, словно я по крышке подвала ударил.
Так, интересно…
Я подергал кресло. Без толку, намертво привинчено.
Или не намертво?
Я встал на колени, заглянул под сидушку. Ага, а это что за еле заметный рычажок?
Едва я нажал на стальную загогулину, как под фанеркой послышался тихий щелчок. Может, не на то нажал? В СССР народ был мудрый насчет построения всяких пакостей вероятному противнику…
Пережив пяток неприятных секунд, я рискнул качнуть кресло назад – и оно легко легло спинкой на пол вместе с фанеркой, к которой было привинчено, открыв вертикальный проход вниз. С одной стороны шахты были вмонтированы стальные скобы – типа лестница. Ладно. Только уж больно просто как-то.
Я присмотрелся. Ну да, от второй скобы к противоположной стене черная нитка тянется.
Я лег на живот, аккуратно поковырял пальцем стену. Что ж, неплохо придумано – в нише, аккуратно залепленной какой-то клейкой массой и закрашенной под цвет стены, лежали две гранаты Ф-1. Такие же, как из моего времени, только запал маленько другой. И к колечку одной из них та самая ниточка тянется. А рядом с ними противотанковая граната РПГ-40 без рукояти, похожая на консервную банку с тушенкой. Неплохо придуман сюрприз, просто и эффективно. «Заряженная» «эфка» взрывается, две другие гранаты детонируют. Поражающие элементы противопехотных гранат крошат пехоту, а мощный взрыв противотанковой обрушивает вниз шахту. Конечно, при желании через пролом все равно получится спуститься, но на это потребуется время и спецсредства.
Кстати, толстая суровая нитка, тянущаяся к кольцу гранаты, оканчивалась обычным рыболовным крючком. Грамотно. Надо спуститься или подняться тому, кто знает о сюрпризе, – отковырял сантиметр клейкой гадости, снял крючок с колечка – и добро пожаловать.
Что я и сделал.
А когда немного спустился в шахту и закрыл за собой люк, предусмотрительно снабженный скобой, то на ощупь в темноте тот крючок снова на прежнее место накинул. Подарок Гебхарду, который наверняка это место найдет. Хорошо бы, чтоб он сам первым в шахту полез. Хотя, конечно, вряд ли – уроды обычно умирают последними. Если, конечно, их до этого никто не грохнет.
Кстати, когда я интересовался историей Великой Отечественной войны, то отметил для себя удивительный факт: нацистские преступники, которым удалось избежать возмездия, практически все дожили до глубокой старости. Видимо, в этой жизни намного полезнее для здоровья быть негодяем и убийцей, чем порядочным человеком…

* * *

Шахта вела вниз на изрядную глубину – я спускался довольно долго, пока снизу не забрезжил слабый свет. За четыре скобы до окончания спуска я оттолкнулся, упал вниз на ноги, перекатился как парашютист, гася инерцию удара и одновременно изготовив к бою компактный немецкий автомат…
Но стрелять было не в кого.
Я находился в бетонной трубе диаметром если и поменьше метрополитеновской, то не намного. Наверху в знакомых, но на этот раз практически новых круглых плафонах горели лампочки, так что внутри трубы было довольно светло.
Интересно… Получается, что в сороковых годах в окрестностях Чернобыля уже были подземные тоннели! Московское метро запустили, по-моему, лет пять назад, киевского не было и в помине, а тут – вон чего!
Что же могло быть для СССР в плане строительства под землей важнее метрополитена?
Только одно.
Оборонная промышленность. Лишь ради военных целей советское государство могло бросить максимум ресурсов на подобную стройку. И эти цели должны были оправдывать вложенные средства, не зря ж Гебхард притащился из Германии на Украину – видать, очень нужны были разработки наших ученых.
Что ж, постараемся, чтобы они ему не достались.
Я прошел совсем немного вперед – и справа увидел дверь. И надпись на ней «Ленинская комната». Вот уж чего не ожидал увидеть, так не ожидал. И напротив – другая дверь, с табличкой «Актовый зал»…
Слегка офигевая, я направился дальше, читая на табличках других дверей «Душевая для рядового состава», «Душевая офицерская», «Столовая», «Склад продуктовый»… И далее «Рота 1», «Рота 2», «Рота материального обеспечения»…
Без дополнительных пояснений было понятно – я попал в расположение подземной воинской части, которая могла заниматься лишь одним – охраной особо секретного объекта. Однако в помещениях, расположенных справа и слева, не было ни души, я проверил. Причем совсем недавно люди здесь были – в столовой, куда я заглянул мимоходом, стоял устойчивый запах недавно приготовленной пищи, в душевых не было вони застоявшейся воды, в ленинской комнате на столах стояли чернильницы, на специальных подставках – перьевые ручки, рядом с ними тетрадки, некоторые раскрытые. Люди словно покинули это место всего пару-тройку часов назад… и не вернулись.
В расположение одной из рот я зашел. На тумбочке дневального – никого. Нонсенс, но тем не менее. Рядом дверь с надписью «Имущество роты». Ага, то есть каптерка.
Я почесал в затылке.
Бойцов нет, но они в любой момент могут вернуться. И обнаружат в расположении части фрица с характерным автоматом и обмундированием, изрядно залитым кровью – когда я из грузовика вылезал, изрядно испачкался в свежей крови Координатора. В общем, с учетом того, что немцы сейчас творят наверху, конец тому фрицу. То есть мне.
Короче, закрытую фанерную дверь я выбил ударом ноги в замок, вошел – и увидел то, что примерно ожидал увидеть. А именно – стеллажи с заботливо сложенной солдатской униформой. И индивидуальные шкафы с табличками: «Ст. л-нт Капитонов», «К-н Рыков», «Л-нт Овчаренко».
Я счел, что «к-н» мне подходит лучше всего под красное удостоверение капитана Особого отдела НКВД, а насчет того, что знаки различия другие, всегда чего-нибудь сбрехать можно.
Дверь шкафчика оказалась хлипкой, чисто символической, и провисла на петлях после первого же удара. Внутри аккуратно так на вешалке висела униформа… с теми же знаками на петлицах и рукавах, что были на гимнастерке, которую я позаимствовал в июне у капитана НКВД. И фуражка со светло-синей тульей на полочке.
Ясно-понятно, тоннель охраняли войска Народного комиссариата внутренних дел. Что логично – кому ж еще стеречь суперсекретный объект?
Признаться, соответствие запасного комплекта формы неизвестного мне капитана со званием, прописанным в трофейной корочке, меня порадовало. Переоделся я быстро, только сапоги старые оставил – капитановы решительно не подошли. Да и в плечах хозяин формы оказался узковат, но это терпимо. А брюки-галифе так вообще потрясающее изобретение – непонятно, на фига оно нужно, такое габаритное расширение штанин кверху, но если кому в челюсть с ноги зарядить, так в таких штанах это самое милое дело, ширинка точно не порвется.
Плюс мне еще в одном повезло – на запасной портупее капитана висел новенький НА-40, то есть нож армейский образца тысяча девятьсот сорокового года. Вроде ничего особенного – клинок, гнутая гарда, деревянная рукоять, крашенная в черный цвет, ножны тоже деревянные, черные. А завораживает любого, кто хоть немного интересуется ножами и историей Великой Отечественной войны. Можно сказать, легендарный нож, который можно смело назвать одним из символов Победы вместе с автоматом ППШ и винтовкой Мосина.
Но эту Победу еще нужно было завоевать, потому что никто ее тут не гарантировал, ибо я пока так и не понял, нахожусь я в прошлом своей родной вселенной или в одном из многочисленных отражений, на которые так богата Роза Миров…
А вот с огнестрельным оружием в расположении роты оказалось неважно – оружейная комната была решительно пуста, даже стальная решетка перед дверью не заперта. И во второй роте – то же самое. По ходу, бойцы выгребли из оружейки все до последнего патрона. Странно, очень странно с учетом того, что фрицы пока не добрались до подземелья. Может, наши приготовили им сюрприз подальше отсюда, нечто типа баррикады, например?
Размышляя таким образом, я направился дальше, держа MP-40 наготове – не доверяю я подземельям Зоны, даже если Зоны наверху еще нет и в помине. Черт его знает, что там впереди, неспроста ж Гебхард такую суету навел по поводу этого объекта…
Несмотря на плафоны под потолком, в тоннеле царил полумрак. Потому я не сразу разглядел впереди бруствер из мешков, за которым стоял пулемет «Максим» без щитка, стволом направленный в тоннель. Возле пулемета лежал труп, разорванный пополам от плеча до пояса. Кровищи было столько, что я не сразу понял, кто это – наш или немец.
Оказалось, что наш, судя по двум эмалевым квадратикам на петлицах, бурых от крови. Фрицы постарались?
Я подошел поближе.
Нет, не похоже. Парня как бумажку порвали надвое, и такие рваные раны по краям разрывов могли оставить лишь когти. Понятно. В этих тоннелях советские ученые все-таки вывели неслабое биологическое оружие – но что-то, как всегда, пошло не так.
Рядом с пулеметчиком валялась граната, видимо, достать-то он ее достал, а вот пустить в дело не успел. Я подобрал ребристую «эфку», чудом не заляпанную кровищей, положил в карман. Вдруг пригодится. Хотя если даже и да, то вряд ли это поможет – пулеметчику вон не помогло. Но, с другой стороны, у него не было моего опыта борьбы со всякой-разной пакостью, отвратной с виду, так что, может, просто растерялся. А когда пришел в себя от увиденного, было уже поздно.
Я пошел дальше.
Зачем пошел?
А чего еще делать-то?
Сзади фрицы вот-вот найдут вход в этот тоннель, так что другого пути нет. Только вперед, и никак иначе.
Метров сто пятьдесят я еще прошел вдоль этой гигантской полутемной бетонной кишки – и увидел это.
Поле боя.
Вернее, бойни…
Десятки изуродованных человеческих тел, лужи крови, еще не успевшей полностью высохнуть, кровавые брызги на стенах, оружие, разбросанное тут и там. Целое – и гнутое в дугу, порой и сломанное надвое, будто это так просто – сломать винтовку Мосина или автомат ППШ.
Помнится, в начале войны автоматы системы Шпагина были в большом дефиците, а тут – пожалуйста, валяются на полу штук десять или двенадцать. Стало быть, дефицитное оружие для охраны данного подземелья нашлось. Да только помогло ли?
Помогло…
Чуть подальше лежали два человекообразных трупа, изрешеченные пулями. Я сперва подумал, что это ктулху из Зоны моего времени… Но нет, оказалось, что не они. Хотя похожи, только ротовых щупалец нет. Пальцы лап заканчивались длинными когтями. Морда – тупо пасть типа чемодана с зубами длиной в карандаш и крохотными глазками, расположенными над этой пастью. Мускулистое тело. Вдоль позвоночника костяной гребень, похожий на большую пилу. Мощный хвост, похожий на толстый хлыст… С первого взгляда понятно – человекообразный мутант.
Или же мутировавший человек…
Хотя вернее будет мутированный, хоть и нет такого слова в русском языке. Но как назвать по-другому несчастного, тело которого подвергли ужасным изменениям, оправдывая это великой целью? Ведь только ради великой цели и совершаются самые страшные преступления…
Один целый ППШ я подобрал и даже запасной диск снял с изуродованного трупа. Случись отстреливаться, все-таки магазин на семьдесят один патрон лучше, чем на двадцать пять, которыми был укомплектован мой трофейный MP-40.
Тоннель уходил вдаль, только теперь двери в его стенах были стальными, с круглыми клепками по периметру и маленькими окошками для подачи пищи. Тюрьма? Или загон для таких вот тварей?
У одной двери окошко было чуть приоткрыто, и как только я подошел ближе, из-за него раздался голос:
– Помогите! Кто-нибудь! Я в долгу не останусь!
– И чем помочь? – поинтересовался я.
– Кто вы?! – радостно всполошился голос.
– Свои, – отозвался я.
Дверца открылась, в окошке показался глаз.
– Слава великому атому! – воскликнул хозяин глаза. – Но как вы выжили?
– Просто я живучий, – проворчал я. – Вы там насовсем прописались или планируете выходить?
– Да-да, конечно, – всполошился хозяин голоса. – А… Объектов нет поблизости?
– В смысле, новых тварей? Пока нет, иначе б я с вами не разговаривал.
За дверью что-то щелкнуло, загудели скрытые в стене двигатели. Ничего такая дверка, нехилая. По ходу, это тупо проклепанный танковый бронелист вместо двери в стену вмонтирован. Оно и понятно, если тут такие твари водятся. Другую преграду они за минуту разнесут в щепы.
Из-за двери осторожно высунулась голова на тонкой шее, следом выполз весь персонаж. Молодой парень, лет восемнадцати, в белом халате, обильно забрызганном кровью. Прищурился, разглядел меня, насторожился.
– А вы не из наших. Откуда вы?
– Оттуда, – ткнул я пальцем вверх. И поняв, что сейчас посыплется куча вопросов, добавил: – Если жить хочешь, выходи. Валить отсюда надо – с минуты на минуту тут либо фрицы появятся, либо эти твари.
– Что надо и кто появится? – уточнил юноша.
Ну да, язык моего мира хоть тоже русский, но в сорок первом году с ним могут быть сложности.
– Бежать надо, – терпеливо произнес я. – А появятся немцы.
– Да-да, я что-то такое слышал краем уха, будто наверху война началась. Думаю, это ненадолго, так как наша доблестная Красная армия…
– Отступает под натиском врага, – перебил я разговорчивого юношу. – И наверху сейчас территория, оккупированная немцами.
Интересно, он правда так заработался, что пропустил мимо ушей информацию о начале войны? Или просто от ученых скрывали истинное положение вещей, лишь бы они трудились побыстрее и не отвлекались?
– А вы не провокатор? – прищурился парень. – Удостоверение покажите.
Да твою ж душу… Оказывается в этом мире, прежде чем кого-то спасти, нужно ему документы предоставить.
Я махнул трофейной «корочкой» перед носом парня, спрятал ее обратно в карман и сказал:
– Короче, как хочешь. Можешь тут дальше сидеть. А я пошел.
И действительно развернулся и направился вглубь тоннеля. Правда, очень быстро сзади раздалось нерешительное:
– Подождите.
Я остановился, дождался, когда в поле бокового зрения появился относительно белый халат, и пошел дальше.
– Видите ли, – послышалось сбоку. – Там… очень опасно.
– Там выход есть?
– Есть…
– Значит, нам туда. Потому что сзади выхода нет. Еще вопросы?
– Нет, вопросов нет… Только, товарищ капитан, если там наверху правда война, нужно документы спасти. Тут хранятся плоды труда… хммм… множества ученых. Их недавно увезли куда-то очень спешно, сказали, что на конференцию, а нас оставили. То есть меня, еще двоих младших научных сотрудников и роту охраны. Документы тоже вывезли, но портфель с ключевыми данными по проекту, наверно, в спешке забыли. Рота получила приказ уничтожить объекты в случае непредвиденной ситуации. Видимо, такая ситуация настала, но когда они попытались выполнить приказ, несколько объектов вырвались из автоклавов и убили всех… Они и сейчас где-то здесь, в тоннелях…
– Объекты?
– Ну… Я не знаю уровня вашего допуска…
Я фыркнул.
– Без допуска понятно, что вы тут над людьми эксперименты ставили, занимались направленными мутациями для улучшения боевых качеств биологических объектов.
– Откуда вы знаете? – вылупил глаза младший научный сотрудник. – Это строго засекреченная информация! Даже рота охраны не была в курсе, пока…
– Пока ваши объекты ее не уничтожили, – кивнул я. – Короче. Есть еще объекты, которые не вырвались?
– А вам зачем эта информация?
– Да твою ж мать! – взорвался я. – Сюда едет большая немецкая шишка, почти генерал, как раз по поводу этих ваших объектов! Думаю, фашистам будет достаточно захватить даже одного, чтобы выиграть войну! Теперь дошло?
– Что? Как?..
– Понял теперь?
– Да, – сник ученый. – Я вам покажу. Теперь я понимаю, до нас доходили слухи о том, что немцы напали, но мы не верили… Пойдемте, все в лаборатории номер один. И объекты, и документы.
– Не пойдемте, – отрезал я. – Бегом. Быстрее. Каждая секунда на счету.
Ученый кивнул – и довольно шустро рванул вперед по коридору. Налегке, в одном халате и лабораторных тапках, оно, конечно, проще, чем в сапогах да с двумя автоматами за спиной.
– Стой!
Ученый обернулся. Я сунул ему в руки немецкий автомат.
– Пользоваться умеешь?
– Нет. Я только на курсах Осоавиахима несколько раз стрелял из винтовки…
– Тут принцип тот же. Направляешь на цель и нажимаешь на спуск. Короче, не ошибешься. Только меня не подстрели, я тебе еще пригожусь.
– Понятное дело, – впервые за все время улыбнулся ученый. – Если что, моя фамилия Захаров. Младший научный сотрудник Захаров.
Я бросил внимательный взгляд на ученого.
Ну да, если на лицо морщины наложить, волосы покрасить в седину, понтов добавить килограммов десять, то он самый и будет, академик Захаров из моего времени. Надо же. Любит судьба подбрасывать мне подобные сюрпризы, словно прикалывается.
Или же не в судьбе дело? Как-то чувствуется во всем этом почерк Монумента, любящего жестоко поприкалываться над чужими жизнями и судьбами. Хотел счастья для себя – на, вот оно, получи, ибо твое счастье, Меченосец, это планету спасать от всякой нечисти, и другого счастья в этой жизни по ходу тебе не видать. И в довесок к этому сомнительному счастью на́ тебе еще и зловредного деда впридачу, который пока еще совершенно не старик, но уже бесит меня изрядно.
– А вас как зовут?
Я поморщился.
– Меня не зовут, я сам прихожу. Звание видел?
– Видел…
– Вот так и продолжай обращаться. По званию.
Да, конечно, мы с тобой познакомимся, академик Захаров, через много-много лет. Только ты не узнаешь меня, не вспомнишь капитана с озверевшим лицом из своей далекой молодости – такие воспоминания о больше не нужных тебе людях с возрастом быстро стираются из головы…
– Это здесь, – буркнул Захаров, ткнув пальцем в монументальные ворота, встроенные в стену тоннеля, – если надо, пара грузовиков одновременно в них запросто проедет. Однако ученый набрал код на пульте рядом с воротами, и нам открылась в стене хорошо замаскированная дверь – просто кусок бетона провернулся на своей оси. Неплохо придумано, в двух шагах будешь стоять – не заметишь. Интересно, откуда у столь молодого юноши такой уровень допуска, что ему известны коды, отпирающие секретные двери?
Свой вопрос я озвучил, на что получил мрачный ответ – похоже, на мои слова насчет звания он серьезно обиделся.
– Я просто очень способный. Пусть это прозвучит нескромно, но гений – это сказано про меня. Просто факт. Разработка механизма биомутаций преимущественно моя заслуга.
Хммм… От скромности он и правда не страдал уже в нежном возрасте. А к старости вообще забыл, что это такое…
Но, надо отдать должное, он и правда гений – которого, возможно, лучше было бы сейчас пристрелить, чтобы потом не мучиться. Но увы, не такой я человек. Гниду какую-нибудь завалить, что на меня с оружием прыгнет, – запросто. А на это тщедушное существо в белом халате рука не поднимется, хотя точно знаю, что в будущем он мне доставит массу проблем.
Коридор в бетонной стене оказался довольно длинным, метров пятьдесят мы прошли, пока не уткнулись в тупик, глухая стена которого также повернулась на девяносто градусов, как только Захаров набрал код на еще одной панели, вмонтированной в бетон.
А за стеной была лаборатория. Огромная, как цех завода. Можно сказать, это и был научный цех, забитый аппаратурой…
И не только ею.
Внушительную часть лаборатории занимали вертикально расположенные автоклавы, больше похожие на огромные пробирки, в которых находились человекообразные существа в разных степенях развития – от эмбриона до полностью сформировавшейся взрослой особи.
Да уж, Захаров тут неслабо постарался. Этим так называемым образцам пока еще было далеко до жуткой грации и совершенства ктулху из Зоны моего времени, но уже чувствовалось, что ученый работает именно в этом направлении. Ищет, порой перебарщивая с мускулатурой, клыками, когтями, заостренными наростами для нанесения ран…
Сформировавшихся тварей в пробирках было штук десять, и, похоже, они умерли – естественная реакция организма, когда отрубают источники питания.
Но не все…
Видимо, бравые военные решили не ждать, пока «образцы» передохнут вследствие отключения аппаратуры, вошли сюда – и давай хлестать по автоклавам очередями из автоматов.
Получилось неважно…
Свинец расколол несколько толстостенных стеклянных колб, из которых наружу выпрыгнуло то, что буквально размазало по полу автоматчиков. Да, троих тварей они успели убить, массированным огнем расколов им черепа, но оставшиеся убили их.
Страшно убили.
Разорванные куски человеческих тел были разбросаны по всей лаборатории. Ну и, само собой, кровь была повсюду – на научной аппаратуре, полу, стенах, даже на достаточно высоком потолке. Объяснимое явление. Внутри человека кровь находится под неслабым давлением, и, если оторвать конечность или голову, красная струя хлестанет на несколько метров. А людей именно рвали, с лютой ненавистью, какую испытывают жертвы к своим мучителям…
– Сзади… – сдавленным шепотом проговорил Захаров.
Я обернулся…
Оно стояло за моей спиной, в нескольких метрах…
Огромное тело с гипертрофированными мускулами.
В лысой башке горят белым огнем два бессмысленных глаза.
Под ними пасть с длиннющими клыками.
На предплечьях костяные наросты, похожие на пилу, – такой штукой можно запросто башку с плеч смахнуть.
На голенях – такие же пилы…
Здоровый, гад. Мышцы сухие, рабочие, рельефные. Значит, убивать нас будет активно, скорее всего на скорости, недоступной для фиксации человеческим глазом.
И, едва оно начало двигаться, я начал стрелять. Первые пули – в грудь, чтобы сбить его рывок в мою сторону, а потом выше. В шею, в башку, в разинутую пасть!
Но, к сожалению, пистолетные пули мутанта не особо впечатлили. Сбили прыжок, остановили – но на этом все…
Я буквально держал тварь на длинной очереди, понимая, что, несмотря на объемный магазин, патроны скоро закончатся. Мут, словно опытный боксер, спрятал башку за поднятыми лапами и тупо ждал, когда я прекращу стрелять. Пули рвали его предплечья, кромсали мясо, но кости перебить не могли. С одной лапы очередь буквально сорвала плоть, и я видел эту окровавленную кость, от которой отлетали комочки раскаленного свинца. Из чего ж их сделали? Из броневой стали? Зная советских людей, которые все создавали на совесть и на века, вполне может быть…
И вот оно случилось – автомат замолчал. У меня была от силы секунда до того, как мутант осознает, что все, его больше не расстреливают, – и тогда он возьмется за меня всерьез…
И я это время использовал!
В бою секунда не мгновение, которое раз-два, пролетела – и нет ее, а вполне себе время, за которое можно много чего сделать. Например, бросить автомат, резко вытащить из кармана гранату, выдернуть чеку – и, когда тварь опустила лапы и ринулась на меня, разинув пасть, швырнуть «эфку» в этот разинутый чемодан… который от неожиданности захлопнулся.
Я же поднырнул под несущуюся на меня тушу, послав свое тело прямо между мощных задних лап!
К счастью, тварь в атаке задрала хвост кверху, иначе б я в него физиономией и уткнулся, с разгону оставив пол-лица на твердой коже с острой чешуей. А так нормально получилось, на брюхе проскользнуть по полу, мокрому от крови, еще не успевшей свернуться.
Сзади приглушенно грохнуло.
Я перекатился, вскочил на ноги…
Надо же, я думал, ему гранатой башку снесет. Оказалось лишь нижнюю челюсть оторвало и верхнюю часть груди разворотило так, что я увидел, как между сломанных ребер ритмично бьются два сердца, облепленные лохмотьями разорванных легких.
Впрочем, на отсутствие дыхалки мутант тоже внимания не обратил, словно она ему и не особо нужна была. Очевидно, что боли он тоже не чувствовал.
Но сердца́ – это всегда сердца́. Пусть даже у тебя суперплотные мышцы, в которых вязнут пули, но без мотора никакая боевая машина работать не будет…
Счет шел на доли секунды, и я не был уверен, что моя «Бритва» настолько быстро выскочит из ладони, как то требовалось сейчас, – потому что я уже бросился к твари, слегка оглушенной взрывом и огорошенной некоторыми потерями своего организма, одновременно выдергивая из ножен свой НА-40…
В сердце, расположенное справа, клинок вошел как в масло. Я с усилием провернул его в ране, словно отверткой тугой болт закручивал, выдернул и занес было руку для второго удара, в левый мотор твари…
И не успел!
Мутант сгреб меня своими лапищами и начал давить – так, что у меня дыхалку сразу перекрыло. Затрещали ребра, и если б я со всей силы не напряг мышцы груди и спины, тут бы мне и кранты…
Но надолго ли меня хватит? Еще мгновение, и тварь меня просто раздавит!
К счастью, ноги у меня были свободны, и я с правой со всей дурацкой мочи всадил мутанту сапогом между ног, не особо надеясь на результат – вроде у него там явных первичных половых признаков не наблюдалось.
Но – подействовало. Тварь хрюкнула, обдав мне лицо кровавыми слюнями, и слегка ослабила хватку. То есть и у этого неубиваемого урода есть своя ахиллесова пята, а именно – промежность. Ну да, логично. Абсолютная боевая машина должна не только в колбе выращиваться, но и уметь воспроизводить себе подобных.
Однако тут разработчики слегка перемудрили, за что им большое спасибо. Получив сапогом в репродуктивное место, мутант немного разжал свои смертоносные объятия – ровно настолько, что я смог высвободить из них правую руку и всадить нож в левое сердце…
Провернуть я его не успел – тварь взвыла, отбросила меня от себя, сообразив, что таких как я лучше не пытаться убить, а стараться не подпускать к себе близко…
Но было поздно.
Правое сердце, развороченное клинком, уже остановилось. А левое дернулось пару раз, словно стараясь вытолкнуть из себя застрявший в нем инородный предмет, – и замерло…
Мутант взревел… но рев получился так себе, тут же сменившись шипением воздуха, выходящего из остатков легких. Тварь, глядя на меня, сделала в мою сторону шаг, другой – и рухнула на пол, дергаясь в агонии и заливая старый советский кафель темно-зеленой кровью…
Я отлепился от стены, в которую меня впечатал бросок монстра. Осторожно вдохнул-выдохнул, пошевелил руками-ногами. Ну, такое себе ощущение, будто меня примерно с полчаса увлеченно дубасили молотками для отбивания мяса. Но это все ерунда, синяки пройдут. Главное, кости целы.
– Потрясающе… – раздалось сбоку.
Ну да, будущий великий ученый стоит и никуда себе не дует. Пасть раскрыта, на нижней губе слюна собралась. В руках – MP-40, который так ни разу и не выстрелил, пока из меня мутант выжимал все соки вместе с дерьмом.
– Я на хрена тебе… автомат дал? – с трудом проговорил я – каждое слово отдавалось болью в помятых ребрах.
– А?
Понятно.
Взгляд бессмысленный, руки трясутся.
Шок.
А чего еще ожидать от необстрелянного юнца, бесспорно гениального в своей области, но в остальном так и оставшегося дитяткой? Небось, вырос в семье, где никто не ест руками, не плюется, даже если очень хочется, и матом ругаются редко, шепотом, при этом краснея, словно не удержавшись сперли конфету с прилавка кондитера, осознавая, что так делать нехорошо. Так что с него взять? Это позже он станет хладнокровным убийцей, а сейчас стоит дурак дураком. И лечится это состояние лишь одним способом.
Я подошел и с удовольствием отвесил юнцу увесистый подзатыльник. И полезно, и будет что вспомнить, если судьба вновь столкнет меня с пожилым Захаровым, который весь из себя светило науки с соответствующими мегапонтами.
Будущий академик смачно клацнул зубами и едва автомат не выронил. Но зато в глазах появилась мысль, которая трансформировалась в возмущенный вопль:
– За что?!
– За то, что когда надо стрелять – надо стрелять, а не нижней челюстью щелкать, – наставительно сказал я. – Из меня эта тварь могла фарш сделать, пока ты тут глазами хлопал.
– А что я мог сделать? – с вызовом бросил Захаров, по ходу изрядно обидевшийся за подзатыльник.
– Например, подойти поближе и в харю этой твари автомат разрядить, – сказал я. – Впрочем, по ходу это не твое. Дай сюда.
И потянулся к автомату – на фига ученому оружие, еще отстрелит себе чего-нибудь. Или мне, что, на мой взгляд, гораздо хуже.
– Не отдам, – насупился ученый, вцепившись в оружие. – Признаю́, я растерялся. Но уверяю вас, что подобное более не повторится.
Я не стал настаивать – время было дорого, с минуты на минуту тут могли появиться немцы под предводительством Гебхарда. Потому я махнул рукой, сменил дисковый магазин у своего ППШ и поинтересовался:
– Так и будешь стоять? Документы секретные где?
Захаров подозрительно покосился на меня и направился в дальний угол лаборатории, где не было ничего похожего на сейф. Наблюдался таковой в другом углу – огромный стальной шкаф с кодовым замком и парой замочных скважин для ключей. Открытый. И пустой. Понятное дело, что оперативники вынесли из секретной лаборатории каждую бумажку, хоть немного похожую на документ…
Но у Захарова были свои соображения насчет хранения важной документации. Он подошел к абсолютно гладкой стене, покрытой советской белой плиткой, и поочередно нажал на несколько квадратиков.
Внутри стены что-то загудело, и часть ее выехала наружу, оказавшись отлично замаскированным ящиком, в котором лежал пухлый кожаный портфель.
– Я сам проектировал эту лабораторию, – с гордостью сказал ученый, забирая портфель. – Сначала, когда я школу окончил за семь лет и институт за четыре, многие фыркали – подумаешь, мол, выскочка, молокосос. Только у меня к тому времени уже было два десятка патентов и правительственная награда. Но когда мне поручили создание этой подземной лаборатории, то все эти многие прикрыли рты за недостаточностью аргументации.
– Проще говоря, заткнулись, – сказал я.
– Как? Заткнулись? – хмыкнул Захаров. – И откуда вы, товарищ капитан, таких словечек поднабрались?
– Мы трепаться будем или твою лабораторию ликвидировать? – поинтересовался я.
– Если честно, я вообще-то не уверен… – начал было ученый, но тут вдалеке грохнуло – по тоннелю звук разносится хорошо, и глухой бы услышал, несмотря на расстояние.
– Немцы, – сказал я. – Я им там сюрприз оставил, по ходу они на него нарвались.
– Все они погибли? – с надеждой спросил Захаров.
Я криво усмехнулся.
– Сомневаюсь. И, думаю, у нас есть минут двадцать, пока они разберут завал. Но потом лучше, чтоб нас тут не было.
Захаров подошел к какому-то пульту, нажал на кнопку. Замигали лампочки, из динамика в верхнем углу пульта раздалась отлично слышимая немецкая речь, вернее, вопли – фрицы яростно матерились. Понятное дело, сюрприз-то я оставил болезненный.
– Похоже, вы правы, – вздохнул Захаров. – Это система микрофонов для быстрой связи между сотрудниками, объединенная в сеть, – можно проводить конференции, находясь в разных концах научного комплекса…
– Да плевать мне, что тут можно! – взревел я. – Ты ситуацию не догоняешь, ученый?! Там наверху горы трупов, фрицы наших убивают тысячами, а ты тут своей сетью хвастаешься! Жить хочешь? Хочешь, мать твою?!
Ученый испуганно кивнул – не ожидал от меня такого.
– Тогда быстро делай что должен, и валим отсюда!
Захаров кивнул – и правда начал действовать. На другом пульте потыкал пальцами в кнопки, и когда индикаторы тревожно замигали красным, рванул какой-то рубильник, отчего пол начал вибрировать под нашими ногами.
– А теперь быстрее за мной! – бросил Захаров, рванув с места как спринтер, давно ждавший сигнала судьи. – Через десять минут тут все затопят воды Припяти.
– Вот это по-нашему, – хмыкнул я, бросаясь вслед за ученым.

* * *

Мы бежали по тоннелю, а вибрация все нарастала. Но мы все же успели домчаться до стальной лестницы, ведущей вертикально вверх. Еще один аварийный выход, такой же, как тот, через который я попал сюда.
– Давайте вы первый полезете, – сказал Захаров. – Там наверху надо будет люк открыть, а он тяжелый.
– Растяжка стоит?
– Что? – не понял ученый.
Ясно. Объяснять Захарову новое слово времени не было, проще проверить.
И я проверил, максимально быстро забравшись почти доверху – а после «почти» уже крайне осторожно…
Само собой, растяжка стояла, даже более богатая, чем предыдущая, вследствие чего я разжился аж тремя «эфками». Неплохое подспорье в условиях, когда из оружия у тебя лишь нож да громоздкий автомат, правда, с полным диском.
– Быстрее, за мной! – прошипел я вниз – и услышал, как подо мной начал громко и равномерно клацать об ступеньки немецкий автомат. Это Захаров выполнил мою команду и при этом очень торопился, так как по гулкому тоннелю уже бухали подкованные немецкие сапоги.
Понятно. Гебхард и его прихвостни разобрали завал быстрее, чем я рассчитывал. И сейчас наверняка неслись со всех ног на звук, прям как нарочно издаваемый автоматом, который я сдуру дал ученому.
Ладно. Должны успеть, фрицы вроде пока еще далеко, а у нас вон, люк над головой, только вентиль осталось крутануть.
Я его и крутанул…
И тот, вопреки закону подлости, легко поддался моим усилиям. Я толкнул люк вверх – и услышал сдавленный мат, произнесенный на немецком языке.
Да нет, закон подлости никуда не делся. При этом выбор был очевиден: или фрицы снизу, нехило мотивированные Гебхардом, который их наверняка подгонял, – или те, что сверху, которые о нас ничего не знают…
Наружу я выбрался максимально быстро. Ну, не как пробка от шампанского, но близко к этому, готовясь стрелять, резать врагов, рвать их зубами…
Не пришлось.
Это был обычный деревенский сарай, забитый сеном. И на этом сене сладко дрыхли два фашиста, рядом с которыми стояла зажженная керосиновая лампа и валялись бутылки из-под шнапса вперемешку с пустыми консервами. Люк, глухо ударивший об слой сухой травы, одного из них слегка потревожил, но не настолько, чтобы заставить окончательно проснуться.
Ага. Данные конкретные фрицы решили отметить взятие Киева с окрестностями, нашли старый сарай – и наотмечались до свинячьего состояния. Ну а что бы и не? Блицкриг почти удался, о чем беспокоиться? Можно и расслабиться. Кто ж потревожит на земле, которую они уже считали своей?..
Везение на войне – оно или есть, или нет. В данном случае я убедился, что оно у меня есть, так как вылез хоть и посреди оккупированной территории, но не на глазах, например, у роты автоматчиков, а всего лишь рядом с бухими вусмерть фрицами, которые вдобавок еще и дрыхли. Но радоваться было рано – надо было разобраться с погоней.
И я разобрался.
Выдернул из люка Захарова, который неуклюже пытался выбраться сам, и одну за другой отправил три гранаты в люк, после чего закрыл его и крутанул вентиль.
Там, внизу, грохнуло знатно – звук взрывов многократно усилило эхо, плюс к ним добавились вопли тех фрицев, чьи тушки поразили гранатные осколки.
Видимо, до отравленных алкоголем мозгов эти характерные звуки дошли, пусть даже серьезно приглушенные закрытым люком. Солдат есть солдат и на взрывы должен реагировать в любом состоянии, иначе на войне не выжить.
Они и отреагировали. Один бодрее – разлепил глаза, увидел советскую форму и попытался выдернуть из ножен штык. Второй неуверенно протянул руку к винтовке, стоявшей рядом.
Но только что проснувшийся пьяный враг всегда будет медленнее трезвого опытного сталкера…
Я убил обоих. Шустрому всадил нож в глаз и, провернув, выдернул. Второй почти дотянулся до винтовки, но в таких ситуациях «почти» не считается. Этого я, метнувшись вперед, схватил левой ладонью за лоб и с натугой всунул ему клинок НА-40 между шейных позвонков. Не особо гуманный способ нейтрализовать врагов, но мне нужна была их одежда, причем не испачканная в крови – не в униформе ж НВКД разгуливать по оккупированной территории.
– Что вы делаете? – ужаснулся Захаров.
– Уже сделал, – пробормотал я, сноровисто раздевая еще теплого фрица, у которого на месте левого глаза зияла кровавая дыра. – И тебе советую поторопиться.
– В смысле? Украсть одежду у убитого?
Я покачал головой, не найдя слов. Может, это другой Захаров, не тот холодный и расчетливый убийца-ученый из моего мира? Тот для достижения своих целей не останавливался ни перед чем – в отличие от этого восторженного идеалиста.
– К тому же он еще живой!
Я бросил взгляд на немца с ножом, всаженным чуть ниже затылка. Лежит на боку, глаза безумные, изо рта слюна стекает по подбородку. Ну да, позвоночник я ему перерезал, словно толстый кабель телефонной связи, при этом жизненно важные органы не задел. И теперь сигналы от мозга ниже раны не доходят. Тело парализовано, но фриц пока жив. Ничего страшного, скоро для него все закончится – в отличие от тех несчастных моих соотечественников из далекого прошлого, которым эти бравые парни не подарили быстрой и легкой смерти, предпочитая поиздеваться над беспомощными жертвами.
Из-под закрытого люка выступила вода. Ясно. Пока я тут разбирался с пьяными захватчиками, река через открытые шлюзы полностью затопила подземелье, похоронив под своими водами и жутких монстров Захарова, и молодчиков Гебхарда. Очень надеюсь, что вместе с ним, пусть даже этот не особо печальный факт негативно повлияет на историю…
И тут я увидел, как Захаров направляет автомат на раненого фрица.
– Нет, твою ж…
Договорить – вернее, доорать я не успел, короткая очередь разнесла немцу голову. Надо же, стрелять этот суперученый все-таки и вправду умеет. Только не там, где надо, и не туда, куда нужно.
MP-40 молотит негромко, но его услышали. Снаружи раздался окрик на немецком – некий фриц интересовался, какого черта происходит.
Медлить было нельзя. Я успел напялить штаны мертвого немца и даже сапоги натянуть. А вот Захаров и не думал ничего делать. Он стоял с автоматом в руках и глядел на труп стеклянными глазами.
Понятно, «шок первого», как называют это состояние бывалые сталкеры, – такое случается сплошь и рядом, когда неопытный новичок-«отмычка» совершает свое первое убийство. Некоторых начинает трясти как в лихорадке, другие ревут как бабы, размазывая сопли по щетинистым мордам, третьи же вот так, как сейчас Захаров, – каменеют, не в силах оторвать взгляд от трупа. Попадаются, конечно, и такие, кто убил – и пофиг, дальше своими делами занимаются, но сейчас был точно не тот случай.
И надо было что-то срочно делать.
Ну, я и сделал.
Сорвал с трупа китель, оперативно натянул на себя, нахлобучил кепку на голову, вырвал автомат из рук Захарова, сунул ему его гребаный портфель и прошипел на ухо:
– Ты пленный. Запомнил? Повтори!
– А?
Ученый явно не понимал серьезности ситуации. Он вообще ничего по ходу не понимал: «шок первого» наглухо парализовал его мозг. Правда, когда я размахнулся, чтоб второй раз за ночь отвесить леща, дабы разблокировать мозг Захарова, ученый поднял руку и сдавленным голосом быстро проговорил:
– Я понял!
Ага, понял он. Рефлекс сработал. Вот что трендюли животворящие делают!
– Тогда на выход, – прохрипел я, намеренно сажая голос – если фрицы начнут пытаться со мной говорить, придется изображать сильно простуженного, обходясь тем, мягко говоря, скромным словарным запасом, которым я располагал.
Мы вышли из сарая – и вот оно, здрасте. Навстречу нам спешил патруль, держа наготове винтовки. Конечно, пристрелить их можно было запросто, но если трескотню автомата, приглушенную стенами сарая, услышали лишь вот эти двое, то начни я стрелять на открытом воздухе – и все, считай, приехали. Несмотря на ночь, сюда сбегутся другие патрули, и можно считать, что я отвоевался. И Захаров до кучи тоже.
Потому пришлось действовать решительно. Я довольно чувствительно ткнул ученого автоматным стволом меж лопаток, придав ему ускорение и задав направление движения – то есть прямо на патрульных. Которые еще на бегу метров за десять до нас принялись громко задавать вопросы – а именно, что это за тип в белом халате, куда я его веду и почему в сарае были слышны выстрелы?
Я прокашлялся, хрипло выдал «русиш швайн, доннерветтер», изрядно сомневаясь, что накопаю в голове еще что-то, соответствующее ситуации, как вдруг Захаров на чистом немецком начал тараторить о том, как он, русский ученый, рад сдаться в плен доблестным немецким воинам, как он мечтал работать на благо европейской науки – и вот подвернулась удача, его освободил из советской неволи героический солдат, убивший куратора НКВД, приставленного следить за несчастным ученым.
Все это я понимал очень примерно, так как Захаров выражался довольно витиевато, но патрульных проняло. Они замедлили шаг, а потом, переглянувшись, и вовсе остановились. Вид ученого в окровавленном белом халате, с портфелем в руках, свободно балаболящего на языке Гете и Шиллера, вворачивая в него цветистые обороты, на солдат подействовал гипнотизирующе. Эдакий разрыв шаблона, который они принялись усиленно осознавать.
И осознавали еще некоторое время, пока мы не подошли ближе…
Осенью ночи на Украине довольно светлые, но не настолько, чтоб разглядеть черты лица. У фрицев на груди болтались прямоугольные фонарики, и один из них взялся было за фонарь с понятной целью – получше разглядеть, что за типы им встретились…
А вот это мне точно было не нужно. Увидев мою славянскую физиономию, немцы сразу догадаются, что я не совсем тот, за кого пытаюсь себя выдавать. Что, само собой, чревато нежелательными последствиями.
Потому, поравнявшись с фрицами, пришлось действовать быстро – и по возможности бесшумно.
Совсем тихо, конечно, не получилось – когда человека со всей силы бьют ногой в пах, он обычно хрипеть начинает, ибо дышать становится очень сложно. Любитель фонариков согнулся пополам, пытаясь втянуть в легкие немного воздуха. Его напарник, быстро сообразив, что дело нечисто, попытался направить на меня винтовку с примкнутым штыком, оружие длинное и громоздкое, которое я, забросив автомат за спину, схватил за ствол и дернул влево и на себя, одновременно закручивая корпус против часовой стрелки.
Немец такого не ожидал – ну не преподавали в сорок первом приемы рукопашного боя, которые будут разработаны лет через шестьдесят, – и всеми силами попытался удержать в руках оружие…
Зря. Отпустил бы – глядишь, получил шанс выжить. При этом приеме чем сильнее за винтовку держишься, тем больнее руки выкручиваются в суставах. Помимо этого, он хорош тем, что при его проведении палец стрелка соскальзывает со спускового крючка, исключая возможность выстрела. Конечно, все это работает, если действовать очень быстро.
А я действовал быстро… Когда от скорости движений зависит твоя жизнь, вертеться начинаешь, как угорь на горячей сковороде.
В общем, винтовку фрицу пришлось отпустить, после чего он немедленно получил нокаутирующий удар прикладом в челюсть и рухнул на землю. Однако в подобных ситуациях стоит учитывать, что любой нокаут штука временная.
И я это учел, на всю длину всадив штык немцу в глаз… что было тактической ошибкой.
Само собой, после такого удара немец умер сразу, а вот штык, пробив череп, застрял в нем намертво…
Я не стал пытаться его выдернуть, счет шел на секунды. Немец, ударенный мною в пах, хрипел уже менее бодро и даже наклонился, чтобы поднять с земли свою оброненную винтовку…
Но я успел раньше.
Подскочил к фрицу, стоящему в позе, напоминающей букву «Г», и повторил удар снизу «на вынос», но только на этот раз нанес его не в пах, а в кадык, благо сделать это было очень удобно.
Немца от удара разогнуло в обратную сторону. Он рухнул на спину, держась за горло и хрипя уже не на шутку – еще бы, когда кадык вдребезги и трахея разбита, дышать становится ну очень проблематично. И больно… Потому, чтоб избавить врага от лишних мучений, а нас от возможных проблем, я подобрал оброненную немцем винтовку, с размаху вогнал примкнутый к ней штык в сердце и резко повернул, разрывая клинком мышечные волокна.
Немец дернулся – и вытянулся на траве, перестав хрипеть. Вроде все пока что, но скоро этим же маршрутом пройдет новый патруль, потому нам лучше было заблаговременно покинуть место нашей короткой стычки.
– А мне понравилось, – сказал Захаров когда мы отошли от места встречи с патрульными шагов на сто. – Лихо вы с ними справились. Даже не верится, что мы живы.
– Убивать людей – это не лихость, – буркнул я. – В данном случае это была необходимость. Или ты их, или они тебя.
– Ну прям закон войны, – хмыкнул Захаров. – Хотя и в мирной жизни он тоже работает. Думаю, нисколько не реже, чем на войне.
– Трудно не согласиться, – сказал я. – Отмечу, что вы тоже постарались – импровизация с немецким оказалась очень кстати.
– Я быстро учусь, – сказал Захаров, сбрасывая с себя белый халат. – Помогите, пожалуйста, переодеться, у меня пока нет вашей сноровки.
– Она появится, уверяю, – произнес я, помогая ученому снять с убитого немца китель.
– Откуда такая уверенность? – приподнял брови Захаров.
– Просто я знаю будущее, – хмыкнул я. – Например, я точно в курсе, что нам ну очень нужно побыстрее отсюда смыться, чтобы переправить вас и ваш портфель через Припять и, возможно, через Днепр. К нашим. Хотя, на мой взгляд, разумнее было бы уничтожить эти документы, так как шансы не попасться в лапы к немцам у нас очень невелики.
– Ни в коем случае! – воскликнул Захаров. – Этот портфель – самое ценное, что было в лаборатории!
Я прищурился.
– Вроде самое ценное вывезли сотрудники НКВД, не?
Захаров молчал, сосредоточенно натягивая на себя немецкий китель.
– Ясно, – кивнул я. – Значит, в портфеле ваши личные заметки, с которыми вы не нашли силы расстаться.
– Да, это так! – рыкнул Захаров. – С ними я легко создам новую лабораторию, десяток лабораторий! Но если они попадут не в те руки, то…
Вдалеке послышалась немецкая речь – похоже, кто-то удивлялся пропаже патрульных. Пока что только удивлялся.
– Тихо! – прервал я Захарова. – Выдвигаемся потихоньку.
И, увидев как ученый потянулся к винтовке, довольно резко сказал:
– Оружие не брать!
Не хватало еще, чтоб Захаров снова выстрелил не туда и не в того.
Ученый вздохнул.
– Ножик-то хоть взять можно?
Ножик, блин…
– Штык-нож можешь взять, – бросил я. И сам, кстати, забрал такой же у трупа, ибо мой НА-40 погиб в сарае – Захаров сдуру вместе с затылком раненого немца расстрелял в щепки и рукоять моего ножа. Благодетель хренов, сердобольный добиватель гнид.
Захаров наконец переоделся, повесил себе на пояс штык-нож, и мы крадучись направились в темноту…
Которая, впрочем, была довольно относительной.
На захваченной территории немцы чувствовали себя как дома. Жгли костры, судя по громкому чавканью, что-то жрали, хохотали в голос. Какой-то утырок на редкость противно пиликал на губной гармошке, подбадриваемый выкриками поддатых корешей. Все это было, конечно, на редкость мерзко, но нам работало на руку. Противник, потерявший бдительность, становится гораздо менее опасным, чем тот, что ежеминутно готов к бою. Потому мы сначала крадучись, а после чуть ли не в полный рост прошли мимо станции Янов, возле которой все еще стояли несколько знакомых крытых грузовиков «Аненербе» – по ходу, пьяные немцы еще не осознали, что произошло в подземелье, – и направились дальше, на восток, мимо стоянки боевой техники…
И тут мне в голову пришла совершенно безумная мысль.
– Машину водить умеешь? – негромко спросил я.
– Машину? – удивился Захаров. И с вызовом добавил: – Ну, допустим, умею. Между прочим, в Осоавиахиме я был председателем автомотоклуба.
– Замечательно, председатель, – хмыкнул я. – Короче, действуем так.

* * *

Я прикинул, что до Припяти нам придется пешком идти километров пять по территории, кишащей фрицами. По-любому на этом пути нас кто-нибудь да остановит, и последствия той остановки будут непредсказуемыми. Потому я решил украсть машину – одну из тех, что стояли неподалеку от станции Янов.
Захаров, как ни странно, идею одобрил – похоже, его заразил мой дух авантюризма. Поначалу я положил взгляд на один из небольших бронированных автомобилей, но тут ученый сказал:
– Скорее всего, наши, отступая, взорвали мост через Припять, потому на автомобиле мы далеко не уйдем…
И осекся, прошептав:
– Не верю своим глазам…
– Что такое? – не понял я.
– Вон там, видите?
Немного в стороне от стоянки стояло нечто приземистое, на машину похожее лишь отдаленно.
– Если меня не обманывают мои глаза, это SG6, автомобиль-амфибия Ганса Триппеля! Уникальное изобретение, о котором я знаю лишь понаслышке.
– Завести сумеешь? – поинтересовался я.
– Думаю, да, – пожал плечами ученый. – Все, что ездит и плавает, имеет схожую конструкцию, потому серьезных сложностей в управлении быть не должно.
Амфибию охраняли. Возле нее торчал силуэт часового с горящей точкой на фоне головы – фриц курил, коротая время. Кстати, эта вредная привычка отняла жизни многих любителей отравить себе жизнь. И дело не в никотине – огонек сигареты виден довольно далеко, и снайперу достаточно лишь прицелиться чуть повыше красной точки, работающей в данном случае как отличный целеуказатель.
Однако стрелять я не стал, вместо этого взялся за рукоять трофейного штык-ножа…
Но тут случилось удивительное.
– Можно мне? – с придыханием спросил ученый.
– Что можно? – не понял я.
– Снять часового.
Ничего себе… Похоже, ученый, пристрелив раненого фрица, быстро вошел во вкус.
– Ну, попробуй, – пожал я плечами, сильно сомневаясь, что этот деятель от науки сможет убить человека.
– А куда бить?
Я вкратце объяснил.
Захаров кивнул.
И удивил меня изрядно во второй раз.
Внезапно преобразившись, он вышел из темноты – и походкой вусмерть пьяного направился к часовому. Который немедленно выплюнул окурок и направил винтовку на ученого. Однако увидев, что к нему идет крепко перебравший коллега по захвату чужих территорий, опустил оружие и проговорил что-то типа «сюда нельзя, проваливай».
На что Захаров, продолжая идти вперед, тем же витиеватым языком давно умерших поэтов поинтересовался насчет наличия совести у собрата по оружию, который жалеет дать прикурить тому, кто утром будет вместе с ним плечом к плечу сражаться с противником.
Немец от таких оборотов знатно охренел, но оказался бдительнее своих предшественников, все же подняв винтовку и предупредив, что еще шаг – и он будет стрелять.
И тогда Захаров заплакал. Навзрыд. Причитая о том, что вот сейчас его убьет земляк, сын великой Германии, недрогнувшей рукой поднявший оружие на такого же сына великой страны…
И при этом продолжая идти.
Часовой в сердцах сплюнул и размахнулся, чтобы ударить пьяницу прикладом, но Захаров внезапно вновь преобразился. Метнулся к немцу и с размаху всадил штык ему в брюхо по самую рукоять.
Фриц такого точно не ожидал. Он выронил винтовку, опустил взгляд, с изумлением глядя на рукоять, торчащую из его живота… Еще мгновение, и он заорет так, что в Киеве будет слышно.
И тут подоспел я, всадив свой штык снизу вверх в челюсть часового. Такой удар, нанесенный с должной силой, пробивает язык, пригвождая его к небу и лишая желающего заорать возможности открыть пасть. После этого я схватил рукоять штыка, торчащего из живота немца, выдернул клинок из брюха и, вонзив его в сердце, рванул книзу. Крутить в ране не примкнутый к винтовке длинный штык-нож занятие затруднительное, потому удар «восклицательный знак» самое то для подобной ситуации.
Мертвый немец рухнул к моим ногам – и я увидел глаза Захарова, блестящие как два бутылочных стеклышка.
– Потрясающе! – проговорил он. – Не перестаю восхищаться тем, как вы это делаете.
– Ага, – сказал я, вытирая клинок штыка о китель трупа. – Еще немного, фриц бы заорал, и восхищаться было б некем. Сбежавшиеся друзья этого часового просто вздернули бы нас на виселицу, благо у них она есть. Хорошо, что я был готов к подобному развитию событий.
– Но все же согласитесь, что для первого раза я сработал неплохо, – с вызовом проговорил Захаров.
– Для первого раза – соглашусь, – кивнул я. – Главное, не облажайся во второй.
– Что не сделать?
– Проехали, – отмахнулся я. – А лучше – поехали, если ты реально знаешь, как завести этот драндулет.
Удивительно, но Захаров знал. Или же просто действительно хорошо разбирался в технике, но не прошло и двух минут, как двигатель машины заурчал, словно сытый кот, и амфибия тронулась с места.
Переднее стекло с машины было снято, и на капоте напротив пассажирского сиденья был расположен пулемет MG-34 без какого-либо крепления сошек к капоту – просто поставили, и все. Ладно, спасибо. Хотелось бы, чтоб он этой ночью не пригодился – движок автомобиля урчал довольно тихо, и, на мой взгляд, у нас были все шансы до рассвета незамеченными добраться до реки.
Причем пока что дела у нас шли неплохо.
Мы отъехали от станции Янов и по относительно ровной дороге направились на восток. Солнце еще не взошло, лишь его верхушка слегка подкрасила желтизной черные тучи, набухшие дождем, но этого было уже достаточно, чтобы разглядеть в утреннем полумраке жутковатые силуэты сожженных танков и орудий, изрытую снарядами землю, ряды колючей проволоки с запутавшимися в них трупами, убирать которые никто не торопился – то еще занятие. Пока мертвеца из проволоки вызволишь, сам порядком обдерешься об нее, тут специальные кусачки нужны с длинными рукоятками.
А фашистам пока было не до этого…
Мы уже слышали впереди приглушенный расстоянием лязг металла о металл – фрицы ремонтировали мост через Припять. А еще позади нас нарастал гул, издаваемый множеством двигателей. Звук словно вал катился впереди армады, которая с рассветом обрушится на другой берег реки – и потечет дальше, растекаясь по советской земле черной бронированной лавой, отвратительно воняющей порохом и кровью…
Наступление.
Немцы подтягивали свежие силы, потому нам следовало поторопиться. И уже на сто процентов понятно было, что через мост проехать не выйдет. Потому во избежание встречи с саперным батальоном, тот мост ремонтировавшим, пора было сворачивать с дороги и потихоньку катить по целине, рискуя застрять в какой-нибудь траншее.
Но делать было нечего. Захаров повернул руль вправо, и мы съехали с дороги.
– Гиблое место, – проворчал ученый.
– Почему? – поинтересовался я.
– Тут тоже тоннели под землей, прямо под нами. Старые, не знаю кем вырытые – я не историк, это их профиль. Наши ученые пытались их исследовать, и несколько человек пропало, будто их и не было. Ушли – и не вернулись. Говорят, перед тем, как они пропали, в одном из тоннелей видели какой-то лазурный свет. Людей искали, но после того, как таким же образом пропало еще трое спасателей, начальство свернуло поиски и просто запретило ходить в эту сторону под угрозой увольнения по статье…
– Лазурный свет… – пробормотал я. – Или же сияние цвета чистого неба…
По правому и левому борту нашей машины на сколько хватало глаз раскинулась украинская земля, израненная войной. Но я точно знал, что пройдет несколько десятилетий, и на этой земле будет построена Чернобыльская АЭС, один из энергоблоков которой однажды взорвется. А потом настанет день, когда отчаянные сталкеры, блуждая по подземным тоннелям, тоже сначала увидят сияние цвета чистого неба, а после и испускающую его аномалию, которая очень скоро станет самой известной из всех известных аномалий мира…
Захаров довольно искусно вел машину, объезжая окопы, воронки, сгоревшие танки и трупы – или их крупные части с торчащими костями и обрывками кишок. В воздухе уже чувствовался запах близкой реки – воздух стал влажным, отдающим ряской и гнилыми камышами, когда мы все-таки нарвались на немцев.
Вернее, на одинокого патрульного, который вышел из рассветного тумана и, подняв руку, произнес:
– Хальт!
На мой взгляд, учитывая способности Захарова, следовало остановиться. Загадить немцу мозг, как это умел ученый, а после просто поехать дальше.
Но Захаров решил по-другому.
Вместо того, чтобы нажать на тормоз, он вдавил газ до пола!
Фриц не успел отпрыгнуть – автомобиль ударил его в корпус, сбил с ног, под правыми колесами неприятно захрустели кости, вдавливаемые в землю. Но прежде чем умереть, немец успел истошно заорать.
Вопль умирающего разорвал предрассветную тишину, и туман впереди немедленно отреагировал на звук – в нем отчетливо заклацали затворы, досылая патроны в патронники. А это значило только одно: сейчас фрицы начнут стрелять на звук.
То есть в нас.
– Гони!!! – заорал я, хотя Захаров и так выжимал из двигателя все возможное.
К счастью, ближе к берегу Припяти не было такого количества воронок и траншей, как возле дороги, и машина, хоть и переваливаясь из стороны в сторону, словно беременная утка, но все же ехала вперед, причем довольно быстро.
А я начал стрелять. Вслепую, вперед, на звук металла, бьющего о металл, представляя руки, работающие с оружием, – и головы тех, кому эти руки принадлежат.
Пулемет тявкал короткими очередями, и, судя по крикам боли впереди, не все эти очереди бесполезно утонули в тумане. А потом впереди замигали огненные вспышки, и над нашими головами засвистели пули.
Две или три из них ударили в корпус машины, но, судя по тому, что она продолжала ехать вперед, существенного вреда ей не причинили. А я стрелял, на этот раз уже по вспышкам, по полной используя преимущество внезапности и зная, что попадаю, потому что вспышки гасли и рассветный туман вздрагивал, словно живое существо, от страшных воплей тех, кому достался мой свинцовый гостинец.
Я даже успел увидеть тех, по кому мы стреляли, прежде чем амфибия врезалась в стену камышей. Несколько фигур в немецкой форме, корчащихся на берегу возле почти что собранного плавсредства.
Ясно. Саперная рота готовила понтон к переправе и явно не ожидала, что их столь яростно атакуют с тыла. Что ж, тем хуже для роты. На войне нужно быть готовым ко всему, это резко увеличивает шансы остаться в живых. Правда, до многих эта простая истина доходит лишь когда в их организме внезапно появляется слишком много свинца в количестве, несовместимом с жизнью.
Захаров что-то дернул, нажал, сзади в воду плюхнулся винт – и сразу заработал. Автомобиль дернулся, словно кот, получивший пенделя, – и довольно шустро поплыл вперед, к другому берегу Припяти.
Нам вслед стреляли, но не прицельно – видать, еще от шока не отошли. Что, конечно, не могло не радовать…
С одной стороны.
С другой же, я осознавал, что там, куда мы с Захаровым так рвемся, нам могут быть не рады. Особенно если мы будем в немецкой форме.
– Китель скидывай, – крикнул я, стараясь переорать утробный рев мотора.
– Что?
Ученый был счастлив, судя по широкой улыбке, растянувшей его щеки в две стороны. Понятно. Фанату автомобилей дали покататься на раритетном авто, и при этом он совершенно не догоняет, чем может закончиться его поездка.
– Китель снимай, мать твою! – рыкнул я, скидывая свой, под которым все еще была энкавэдэшная гимнастерка – рваная местами, в кровавых пятнах, но кому надо – разберется. Нам сейчас главное – от своих пулю не поймать, а с остальным разберемся по ходу дела.
Ученый пожал плечами и подчинился. Прикольно. Оказывается, он свой халат не снял. Заправил полы в штаны, а сверху фашистскую униформу напялил. Ну что ж, молодец!
– И халат тоже!
– Халат-то зачем? – взмолился Захаров.
– Надо, – отрезал я. – И побыстрее.
Ученый не осмелился перечить, оставшись в одной майке. Прохладно, конечно, осенью вот так, налегке, да еще посреди реки, от которой сыростью веет. Но ничего, жизнь дороже.
В автомобиле-лодке было предусмотрено многое, в том числе и весла. На одно из которых я натянул халат Захарова. На знамя получилось не очень похоже, но лучшего варианта не было.
Так мы и вынырнули из тумана, с неким подобием белого флага на весле, которым я усиленно размахивал. И, возможно, потому не получил пулю из длинной траншеи, перерезавшей берег в паре десятков метров от кромки воды.
Мне с первого взгляда все стало понятно.
Наши закрепились на этом берегу Припяти, чтоб дать бой врагу… Бой бесполезный, равносильный самоубийству. Левее немцы уже мост захватили, чинят его, и через несколько часов по нему двинутся фашистские войска дальше, через Днепр, на Чернигов, Курск, Воронеж… А вдоль противоположного берега фрицы готовят понтоны. И понятно, что тут будет буквально через несколько часов, когда солнце зальет своими лучами эти хилые ниточки траншей с пулеметными гнездами и неважно замаскированной батареей «сорокапяток». Там, позади нас, фашистские артиллеристы уже наверняка разворачивали батареи гаубиц. А значит, будет артподготовка, после которой начнется форсирование этого участка Припяти. Без потерь со стороны немцев. Потому что эти траншеи вместе с людьми дождь из снарядов за считаные минуты превратит в месиво из земли и крови…
В нас не стреляли, но наверняка держали на прицеле. Небось, думали, что фрицы прислали парламентеров, в которых стрелять не положено.
Ошиблись.
За несколько метров до первой траншеи я сказал Захарову:
– Тормози.
И когда амфибия остановилась, выпрыгнул из нее, командирским голосом рыкнув:
– Старшего ко мне!
Кстати, одного взгляда хватило, чтобы понять – в наскоро вырытых траншеях укрепились не регулярные войска. Сборное подразделение – из тех, кто отбился от части, убежал из плена, примкнул к бойцам из местного населения. Некто сколотил роту из тех, кто попался под руку, и решил стать героем, заняв траншеи отступивших частей Красной армии. Людей в военной форме примерно половина, остальные одеты кто во что горазд. И оружие – такое же. Нет, пулеметы и «мосинки» присутствовали, но были и немецкие карабины, и даже пара охотничьих ружей у бойцов в простой колхозной одежде.
Один из колхозников попытался выпендриться на тему:
– А ты кто такой тут распоряжаться? – но был быстро одернут одним из военных:
– Заткнись, деревня, это капитан НКВД.
Правда, при этом боец с сомнением посмотрел на мои немецкие штаны, но ничего не сказал. Пока что. Ибо к нам с Захаровым, тоже покинувшим автомобиль, уже направлялся командир… которого я узнал сразу.
Это был тот самый капитан, вырубленный, разутый и раздетый мною за день до войны. За то время, что мы не виделись, он успел обзавестись новой формой, правда, «шпал» в петлицах поубавилось – вместо трех стало две. Разжаловали слегка, ибо нефиг бравому борцу с контрреволюцией получать по тыкве не пойми от кого.
А потом, когда бывший капитан увидел меня, случилась немая сцена. Ожидаемая. Я б с удовольствием свалил куда-нибудь в рассветный туман, но когда на тебя нацелены несколько винтовок, лучше от подобных попыток воздержаться.
– Т-ты… – вытолкнул из себя энкавэдэшник, одновременно расстегивая кобуру, но тут, поняв, что происходит, между нами неожиданно встал Захаров.
– Товарищ старший лейтенант, позвольте объяснить, – выпалил он. – Я являюсь старшим научным сотрудником секретной лаборатории Икс-три, деятельность которой лично курирует народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия…
Однако его речь на старлея особого впечатления не произвела.
– Убрать этого, в майке, – брезгливо поморщившись, произнес он. – С ним потом разберемся. А с этим врагом народа все и так ясно, без разбирательств. Он напал на меня и моего шофера, украл важные документы…
– Он нас спас, товарищ старший лейтенант, – раздался голос из траншеи. – Немцы нас расстреливать вели, а он…
– Отставить разговоры! – проревел старлей, глаза которого налились кровью – того и гляди лопнут. – Мне по хрену что тебе там привиделось, рядовой, когда немец тебя под пулемет поставил. Этот предатель и шпион напал на меня, офицера НКВД, и лишь моя профессиональная подготовка помогла мне избежать смерти!
Тут я не выдержал и заржал. Вспомнил, как он «избегал смерти», бесчувственным мешком вися на спине своего шофера. Профессионал, мать его, который за собственными воплями не в силах услышать, как к нему подкрадываются со спины.
Капитана мое ржание взбесило нереально. Он с побелевшим лицом выдернул из кобуры наган, но тут его осадил чей-то голос:
– Полегче, офицер.
Ну да, это был парень из моих, один из тех, с кем мы неслабо дали немцам по мозгам в первые часы войны. Не помню уже его фамилию, Федотов, кажется. Здоровенный, не иначе из рода кузнецов. И кулаки каждый как связка противотанковых гранат. Такой в репу треснет – ну и все, нету той репы…
– Полегче, – повторил он. – Этот мужик одиннадцать немецких танков сжег, я лично при этом присутствовал. Если он не свой, то я не знаю…
Он не договорил. Капитан выстрелил, и Федотов рухнул на дно траншеи с пулей между глаз.
– Кто еще здесь пособник предателя?!!! – заорал энкавэдэшник. – Кто тут еще враг народа, нарыв на теле пролетариата?!!! Я гнойники-то эти мигом повскрываю!!!
Может, если б здесь были только те, кто вместе со мной воевал на границе или кого мы спасли от фашистской пули, несдобровать бы капитану. Но знакомых лиц я увидел два-три, остальные – просто люди. Запуганные пятьдесят восьмой статьей, «черными воронками», расстрелами, огромными тюремными сроками, которые жуткой, невидимой тенью маячили за спинами других людей, у которых тульи фуражек были цвета чистого неба. Они приходили и уводили с собой родных, близких, любимых, которых больше никто никогда не видел. Люди, несущие с собой горе, безысходность, смерть – и леденящий ужас, который часто хуже смерти.
И сейчас один из этих людей орал как ненормальный, размахивая наганом. И не он сам был страшен для тех, кто сидел в траншее, а та гигантская незримая тень всепоглощающего ужаса, что стояла за ним.
Больше никто не сказал ни слова. Все молчали, опустив глаза в землю.
Капитан обвел взглядом бойцов, удостоверился, что никто больше не осмелится что-то сказать, но убивать меня на глазах подчиненных не стал. Разумное решение. Совершенно незачем перед боем усугублять и без того подавленное настроение бойцов.
– Карпов, Сапрыкин – обезоружить предателя! – приказал капитан.
Двое бойцов подчинились. Сняли с меня автомат, штык-нож… Одного я знал. Тот самый паникер, что в первый день войны тоже пытался навесить на меня ярлык врага народа. По ходу, теперь доверенное лицо капитана, что не удивительно – одного поля ягоды.
– И связать.
Я усмехнулся. А капитан-то боится меня после того, как я его по черепу треснул. Ладно, пусть банкует, под прицелом десятка стволов деваться мне все равно некуда. Без вариантов.
Руки за спиной бойцы мне стянули знатно. Хотели было ногами заняться, но капитан качнул стволом револьвера:
– Отставить.
И, подойдя поближе, с размаху наотмашь долбанул меня рукоятью нагана в челюсть.
Я, конечно, шею расслабил, зубы разомкнул, чтоб без них не остаться, губы сжал плотно – но все равно скользящий удар рассек мне кожу на подбородке. Да уж, ничего не скажешь, бить в НКВД учили профессионально.
Я упал, надеюсь, удачно сымитировав нокаут. И тут же получил удар с ноги в живот – хорошо, что успел резко выдохнуть и согнуться, а то такие пинки тяжелыми хромовыми сапогами запросто могут разорвать желудок.
Капитан склонился надо мной и прошипел:
– Ну что, гнида, на десять процентов я с тобой рассчитался. Вставай, пойдем, получишь остальные девяносто.
Я поднялся на ноги – и тут же получил чувствительный тычок стволом нагана меж лопаток. Понятно. Капитан решил отвести меня подальше от глаз бойцов, в березовую рощицу, что росла неподалеку – и там пустить в расход.
Но все же один это сделать не отважился. Махнул рукой двум бойцам:
– Оба – за мной.
Ну, мы и пошли. Я прям спиной чувствовал взгляды людей из траншеи. Некоторые горели фанатичной ненавистью – ко мне, врагу народа. Но сочувствующих было больше. Во всяком случае, мне очень хотелось так думать.
А в роще, кстати, пел соловей. Самозабвенно так заливался, видать, девушку свою соблазнял – и увлекся, ничего вокруг себя не замечая. Замолк, лишь когда под ногой одного из солдат хрустнула сухая ветка… Но я был рад и тому, что успел услышать, – на войне подобное редкость…
Ствол револьвера больно ткнул меня в шею.
– На колени!
Я резко развернулся и улыбнулся.
– Ты не охренел ли, капитан, то есть старлей? Не парься, в лицо стреляй. Тебе не привыкать.
В глазах энкавэдэшника промелькнуло что-то, похожее на нерешительность, – но лишь на мгновение. Он моментально взял себя в руки.
– Ну уж нет, гнида. Пуля – это слишком быстро, я с тобой еще за тот удар до конца не рассчитался.
И замахнулся, чтоб еще раз меня рукоятью «нагана» приложить.
Но я ему такого удовольствия не доставил. Шагнул в сторону и резко, со всей дури нанес круговой удар ногой в живот.
Офицера согнуло, револьвер упал в траву.
– Т… ты… – прохрипел он. – Мразь… Враг…
– Народа, – продолжил я за него. – Слышал уже. Да только не я, а ты враг этого народа. Потому – не обессудь.
И, крутанув корпус, нанес удар носком сапога в висок старлея. И, ощутив пальцами ноги хруст, понял, что не промахнулся даже со связанными руками.
Офицер рухнул на землю и забился в судорогах. Агония, потому как с проломленным виском не живут. А я улыбнулся снова, глядя на два винтовочных ствола, направленных мне в грудь.
– Ну что, парни, стреляйте, – сказал я. – Уж извиняйте, что оставил вас без командира, – предназначение у меня такое – от тварей всяких землю чистить.
И тут случилось неожиданное.
Тот самый Антон Сапрыкин, что с первой встречи во мне чуть ли не личного врага увидел, опустил винтовку и сплюнул в траву рядом с умирающим – едва в него не попал, хотя, возможно, и метился.
– Да какой он нам командир, – проговорил солдат. – Сука штабная. Выслуживался, троих наших с заставы забрал – и больше их никто не видел. Наши говорили, что расстреляли их – матерям похоронки пришли, мол, умерли все трое от сердечной недостаточности. Всем такое пишут, когда родственника в расход пускают…
– Не ты ли такой же донос написал? – поинтересовался я.
– Написал, – зло огрызнулся Сапрыкин. – Потому что дурак был. А война глаза открыла, кто есть кто. Вот ты – человек, командир. Настоящий…
– А давай восхваления в мой адрес на потом оставим, – предложил я. – Надо людей из траншей уводить, пока не поздно.
– Согласен, – кивнул второй боец – Карпов, кажется. И, закинув винтовку за спину, достал нож с явным намерением разрезать путы на моих руках. Даже шаг ко мне сделал…
Но тут высоко в небе раздался вой, который ни с чем не спутаешь, даже если на войне не был…
– Ложись!!! – заорал я и сам первым рухнул на брюхо. Уши б зажать, да руки связаны…
Вой приближался стремительно и через долю секунды сменился страшным грохотом, от которого немедленно заложило уши. Напрочь, хотя я предусмотрительно рот открыл.
Артподготовка… Когда тяжелая артиллерия навесом методично прочесывает заданные квадраты, перемалывая людей в кровавую кашу. И все, что можно сделать, это лишь лечь на землю, вжаться в нее всем телом – и надеяться, что тебе повезет…
Я не знаю, сколько это продолжалось, в огненном аду нет понятия времени. Но когда насупила тишина, она странным образом подействовала оглушающе. Показалось, будто уши плотно ватой забили. Но это было уже неплохо, потому что если я ощущаю свои уши, намертво закупоренные тишиной, значит, я жив.
И это следовало проверить.
Я приподнял голову, огляделся…
Ну да, точно повезло.
Похоже, у фрицев был грамотный корректировщик, который отметил на своей карте, что в роще нет советских позиций. Рядом – есть, а в ней – нет. Потому огненный ураган прошелся совсем рядом. Редкие березы сохранились целыми, в основном рощу посекло осколками в щепу.
И не только их…
Неподалеку от меня лежал Карпов, и вместо головы у него было кровавое месиво, из которого торчал кусок рваного железа. Осколок. Крупный. Размоловший череп в кашу и застрявший в том, что совсем недавно было шеей.
А рядом со мной, зажав уши руками, лежал Сапрыкин, возле лица которого валялся мертвый соловей. Не успел далеко от рощи улететь, бедолага. Ему даже осколка не понадобилось – убило птичку взрывной волной и забросило обратно в то место, которое было его домом. Теперь ни соловья, ни рощи… Ни людей, которых глупый командир обрек на верную смерть.
Сапрыкин приподнял голову.
– Все?
Слышно его было неважно сквозь тишину, но я все же разобрал, что он сказал. И это тоже неплохо, значит, слух я не потерял.
– Не совсем, – качнул я головой. – Сейчас фрицы переправляться начнут. Припять река не особо широкая, через полчаса уже здесь будут.
– Наших… всех?
Я кивнул.
– Понятно…
Сапрыкин перевел взгляд на мертвого соловья. После чего выдал неожиданное:
– А знаешь, командир, если я выживу, то после войны лесником стану. Чтоб никакая тварь не могла зверюшек обижать. И природу.
Он кивнул на изуродованные березы, шмыгнул носом.
– Людей не жалко, не люблю я их. А вот это все – рощу, траву сожженную, соловья – прям до слез.
Я прищурился, по-новому взглянув на рядового Антона Сапрыкина. Пока безбородого, только пушок на верхней губе пробиваться начал. Но если брови ему погуще, бороду и морщины на лице, то вполне может быть…
Да нет, взгляд не тот. У того лесника, что я знал, в глазах жуткая чернота, как в ружейных стволах. Хотя она такая у всех, кто прошел настоящую войну и сумел остаться в живых…
Пока я размышлял, Сапрыкин поднялся, достал нож из-за голенища сапога и перерезал веревки, стягивающие мне запястья. После чего, спрятав нож обратно, спросил:
– Что теперь, командир?
Уже неплохо. Не бежит сломя голову отсюда, а вполне себе хладнокровно интересуется, что делать дальше. Война меняет людей, причем очень быстро. Из гниды в человека превращает запросто. Но случается, что и наоборот…
– Уходи, рядовой, – сказал я. – Беги к своим, причем как можно быстрее.
Сапрыкин хотел что-то сказать, но я бросил резко:
– Это приказ!
– А ты, командир, останешься один прикрывать этот рубеж?
В глазах у парня заранее разгоралось восхищение – в этом возрасте необходимо верить кому-то. Или в кого-то…
– Можно и так сказать, – отозвался я. – Иди.
Сапрыкин развернулся, сделал два шага, но остановился. Обернулся.
– Как думаешь, командир, мы еще увидимся?
Я усмехнулся.
– Обязательно, Сапрыкин. Обязательно.
Он ушел… А я подобрал «наган» капитана, пошарил в карманах трупа, найдя лишь сухарь да пригоршню патронов к револьверу. Потом я снял с ремня убитого флягу с водой и кобуру от «нагана», навесил все это на свой – и направился к месту, которое мог заприметить лишь глаз опытного сталкера.
Оно было недалеко от рощи, то место, где немецкий осколок сорвал с земли пласт дерна. И под ним я разглядел присыпанный землей металлический фрагмент – слишком ровный и слишком не ржавый, чтобы быть случайной железякой.
Я подошел ближе.
И понял, что не ошибся.

* * *

Это был люк.
Замаскированный люк, каких я немало повидал, блуждая по Чернобыльской Зоне.
В основном это были аварийные выходы из подземных лабораторий, но тогда я и подумать не мог, что в сороковые годы уже существовали эти лаборатории, где советские ученые создавали биологическое оружие.
И, судя по тому, что я видел в подземелье, у них все получилось.
Но сейчас меня интересовали не мутанты, которых юный Захаров вырастил в своих автоклавах. У меня из головы не выходили его слова насчет лазурного сияния, которое видели ученые, прежде чем бесследно исчезнуть.
Неужто речь шла о Монументе?
Теорий о его появлении я слышал достаточно, но никто еще внятно так и не сказал, что он такое на самом деле и откуда взялся. У Захарова было свое мнение на этот счет, у Директора – свое, Хронос считал, что Монумент возник как следствие Чернобыльской аварии…
А мне всегда казалось, что самая известная аномалия Зоны существовала уже очень давно. Многие сотни, а может, даже и тысячи лет некая форма инопланетного разума могла из глубин космоса прорваться сквозь земную атмосферу – и найти вечный покой глубоко под землей. А потом случайно ли, нарочно ли люди выстроили над его убежищем атомную электростанцию – но, к сожалению, ничем хорошим это не закончилось. В том числе и для Монумента, к которому начали ходить сталкеры за исполнением своих желаний.
Глупые люди… Свои желания человек должен исполнять сам, тогда все получается как надо. А если за это берутся другие – люди ли, аномалии ли, – выходит криво, плохо, и лучше б вообще не связывался.
Но бывало, что Монумент и вправду дарил людям самое настоящее исполнение желаний. И не только людям. Но это уже совсем иная история…
Люк открылся на удивление легко, и понятно почему – в ноздри шибануло не боящимся сырости кондовым советским солидолом, которого на петли люка, по ходу, с полкило намазали.
Странно, но под люком гранат-ловушек не обнаружилось, хотя я там рукой пошарил как следует, чуть вниз башкой в шахту не соскользнул. Видать, ответственные за безопасность понадеялись на маскировку. Или забыли оставить сюрприз – человеческий фактор раздолбайства и в СССР вовсю присутствовал…
А со стороны Припяти уже слышался многоголосый гогот и плеск весел – фрицы с шутками-прибаутками переправлялись по реке на этот берег, совершенно уверенные в том, что никто по ним стрелять не станет…
Что ж, они были правы. И я не стал, хотя очень хотелось. Но с «наганом» лезть на целую армию мог только клинический идиот, потому оставшиеся минуты я потратил на маскировку: поставил палку под крышку люка, накидал на нее побольше земли, протиснулся под стальную блямбу и, выбив палку, аккуратно опустил крышку за собой.
Перекладины лестницы были скользкими от солидола, того и гляди поскользнешься и рухнешь вниз. Интересно, с чего безопасники так за этот люк тряслись? Хотя, может, это не они, а ученые беспокоились о том, чтоб не подломилась под ногой проржавевшая перекладина, если вдруг возникнет нужда быстро свалить.
Опасались чего-то?
Скорее всего, да.
Своих же созданий.
А может, не только их…
Освещение в подземелье работало – сделанные на совесть генераторы где-то негромко гудели, питая электричеством тусклые потолочные лампочки. И, конечно, это снова была бетонная кишка, тянущаяся вперед и назад, причем я уже отсюда видел три входа в другие коридоры.
Ясно, что ж тут неясного. Передо мной сеть секретных подземных лабиринтов. Куда идти? А куда хочешь, все равно заплутаешь в одинаковых коридорах. Мне это будто голос какой-то нашептывал, минуя уши, прямо в голове звучал. То ли глюки, то ли советские ученые позаботились не только о безопасности запасных входов в их святая святых, но и изобрели что-то типа гипнограммы, отбивающей желание у непрошеных гостей шататься там, где не просят.
И хоть понятно было, что заблудиться в этих лабиринтах – пара пустяков, я пошел, мысленно держа направление. К тому месту, где через несколько десятилетий будет построен Четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС.
К Монументу…
Который – я чувствовал это – должен был там быть.
Потому что где ж ему еще находиться, как не там? Тем более что меня чуйка сталкерская вела, прям как пса на поводке туда тащила, никакого компаса не надо.
Я шел – и все четче осознавал, что не люди построили эти коридоры. Потому что никак не замаскировать такое глобальное строительство, о нем бы в те времена все газеты мира трещали. Тут же миллионы тонн армированного бетона, стройка наравне с московским метро, если не покруче.
Да и сами бетонные стены были не новыми. Где грибами-паразитами заросли до потолка, где не видевшим солнечного света бледным мхом, больше похожим на плесень. Видно было, что советские ученые в эти места особо не совались. Освещение провели, и на этом все закончилось.
По идее, ученым достаточно было участка подземелий поближе к Киеву, к снабжению, к цивилизации. Очень нужно было Советскому Союзу свои секретные разработки спрятать – и спрятали в столь удачно найденный гигантский подземный лабиринт. Но дальше его исследовать, по ходу, приказа сверху не поступило, скорее наоборот – мол, над проектом биологического оружия работайте, а не фигней страдайте.
Но любопытство человеческое пересилило, кто-то рискнул пойти дальше – и не вернулся. А остальные предпочли не нарываться. Ну и вот. В результате я сейчас, похоже, шел неизведанными путями подземного лабиринта, где не ступала нога человека. Шел и гадал – кто же мог построить такое? И зачем?
Плафоны, что были прикреплены к потолку, давно остались позади. Но в лабиринте все равно царил полумрак: грибы и лишайники на стенах слабо фосфоресцировали. И поскольку их становилось все больше и больше, недостатка в освещении не ощущалось.
А потом я внезапно нашел ответ на вопрос, кто же построил эти подземелья.
Из одной стены что-то торчало, и я подошел поближе, чтобы рассмотреть, – странно же, стены гладкие, а тут какая-то неровность, вдобавок источавшая слабое, едва заметное голубое свечение.
Подошел – и невольно присвистнул.
Из бетона высунулся узнаваемый круглый край артефакта «пустышка» из Зоны моего мира, который на самом деле есть не что иное, как магазин для оружия «мусорщиков»! И тот артефакт нельзя было спутать ни с чем другим, ибо между краем диска и стеной переливалось бледно-синее, едва заметное свечение. Магазин был разряжен не полностью и каким-то неведомым образом попал в бетономешалку – или чем там еще «мусорщики» замешивают бетон.
Хотя нет, не бетон…
Я поковырял ногтем стену, дополнительно подсвеченную артефактом. В Зоне моего мира все тоннели были выкрашены зеленой краской – где-то облезшей от времени, где-то облупившейся, – и ни разу мне не пришло в голову проверить, из чего сделаны эти стены, столь тщательно зачем-то покрашенные.
Да, материал был похож на бетон, но – не он. Слишком ровный, будто матовое непрозрачное стекло. И холодный, словно там, за стеной, была морозильная камера, работающая на полную мощность. Стены тоннелей в моем мире такими ледяными не были, это я точно помнил. Но, может, потому, что «мусорщики» ушли из моего мира?
А здесь, получается, нет…
Мои размышления прервали какие-то приглушенные звуки впереди. Я остановился, прислушался…
Ошибиться было невозможно.
Там, за поворотом, кто-то кого-то убивал. Негромко так, без воплей и излишней возни, чисто по-деловому. Треск разрываемой плоти ни с чем не спутаешь. А жертва почему-то не кричала, лишь пыталась отбиваться, судя по звуку ударов…
Странно все это, очень странно. А на странности я привык реагировать неправильно. Не стараться уйти подальше, а обязательно сунуть свой нос куда не следует – интересно же.
Я достал из кобуры «наган», быстро, но тихо, скользящим шагом прошел до угла, выглянул…
И скрипнул зубами от досады.
Это была та тварь из автоклава юного Захарова. В смысле, не та самая, что я завалил, а другая.
Аналогичная.
Помнится, ученый говорил, что несколько этих кошмарных уродов вырвались из лаборатории. Ну, вот одна из них как раз и стояла спиной ко мне, увлеченно раздирая кого-то когтями – кого именно, мне было не рассмотреть за широкой спиной мутанта. Да это было и не особо важно. Ясно лишь одно: сейчас она закончит с одной жертвой и примется за другую.
За меня.
И убежать – не выйдет. Она ж совершенная машина смерти. Сейчас убьет того, кого она там убивает, развернется – и с ужасающей скоростью помчится за тем, кто решил спасти свою никчемную жизнь. Она ж наверняка меня почуяла и уже мысленно приговорила, просчитав мои физические параметры и решив, что один я не представляю никакой опасности.
Я прям как-то сразу все это почувствовал и понял, словно мысли ее прочитал. Чуйка сталкерская это называется. Иной раз встретишь в Зоне мутанта и сразу понимаешь, хочет он тебя скушать или же брюхо у него набито и ты ему на фиг не упал. И тут то же самое произошло, только более ярко. Словно тварь сама мысленно нарисовала мне картину моего ближайшего будущего.
Ну а я себе другую картину нарисовал, больше похожую на жест отчаяния. Ну а чего еще было делать? Не бежать же, заведомо зная, что тебя догонят и башку свернут как цыпленку.
По разумению твари, мне полагалось замереть в оцепенении и дрожать, дожидаясь своей очереди на экзекуцию. Я же вместо этого подошел к мутанту поближе, поднял револьвер, и одну за другой всадил ей семь пуль в затылок.
Патрон «нагана» – штука суровая. Калибр 7,62х38 внушает уважение, и с пробивной силой там все в порядке. Причем я старался не просто боезапас израсходовать, а через затылок муту глаза повышибать. Какой бы ни была у твари способность к скоростной регенерации, но мозги и гляделки даже у ктулху тяжело восстанавливаются – а передо мной была, можно сказать, экспериментальная модель самого жуткого мутанта Чернобыльской зоны отчуждения.
И трюк сработал.
Тварь перестала махать лапами, замерла на мгновение, пошатнулась…
Но падать передумала. Вместо этого развернулась ко мне мордой, залитой гнойно-зеленой кровью, по которой вдобавок стекали вниз выбитые глаза…
Но это мутанта особо не заботило, так как из развороченных глазниц уже лезли новые белые шарики без зрачков. Скорость регенерации у твари была фантастической! Прямо у меня на глазах затягивалась и страшная дыра во лбу мута – выходное отверстие сразу двух пуль, практически выломавших лобную кость. Тварь стояла, водя башкой, – по ходу, пока глаза не восстановились, она пыталась найти меня по запаху, но из-за пороховой вони у мутанта это получалось не очень.
Но вонь имеет свойство развеиваться, а револьвер Нагана – очень долго перезаряжаться без соответствующей сноровки, которой у меня не было – я все-таки больше привык к самозарядным пистолетам. Да и толку было в той перезарядке, если мутанту обычные пули особо не вредят?
А он, между прочим, мой запах уловил…
Кошмарная пасть мутанта растянулась в некоем подобии усмешки – наверно, так мог бы осклабиться сундук, во внутреннюю часть которого очень часто набили гвозди-«сотку». Он сделал шаг вперед, занес огромную когтистую лапу над моей головой. Я даже успел подумать «ну, вот и все, получай свое счастье, сталкер»… как внезапно башка и верхняя часть туловища мута стали какими-то размытыми – и вдруг осыпались вниз серой пылью, которая мгновенно облепила брызнувший из обрубка фонтан крови, превратив его в грязь, залепившую рану.
Оставшиеся две трети мута сделали шаг в мою сторону, но не удержались на ногах и рухнули на пол, колотясь в агонии, – я еле в сторону отойти успел. И пока отходил, вспомнил, где я видел такую вот серую пыль.
Быстро вспомнил.
Потому что такое не забывается.
Ибо все, что попадает под луч оружия «мусорщиков», становится ею…
Он и лежал сейчас на полу.
«Мусорщик»!
Пришелец из иного мира. Экстремально жуткий для тех, кто живет в этом. Похожий на пятиконечную звезду с обрубленным верхним «лучом», смахивающим на пень с многочисленными паучьими глазами, которые смотрели на меня… вместе с раструбом «смерть-лампы» – смертоносного излучателя, направленного мне в лицо.
Ну, вот и все. Теперь точно приехали. Я знал, что «мусорщики» – отличные телепаты. Сейчас он считает с моего мозга информацию о том, сколько его соплеменников я в будущем отправил в Край вечной войны, и примет единственно верное решение. Для него, разумеется, после чего я тоже стану серой пылью…
Хотя в следующее мгновение я понял, что «мусорщику» не до чтения мыслей, так как его грудь представляла собой страшное месиво из разодранной плоти. И не до стрельбы, так как его излучатель ни разу не поблескивал синевой, как это бывает, когда они заряжены. То есть последний выстрел «мусорщик» на мутанта потратил.
Пришелец из иномирья и сам это понял. Уронил на бетон свое щупальце, «смерть-лампа» от удара отлетела в сторону. И глаза свои многочисленные пленкой затянул. Ясно. Отходит туда же, куда я его потомков наотправлял изрядное количество.
Я подошел, присел на корточки. Интересно же, никогда так близко «мусорщика» без брони не видел, так сказать, в натуральном природном виде. Лежит, в громадной ране что-то хлюпает. Даже как-то жалко его стало. Больно, небось, так помирать. Добить бы, чтоб не мучился…
Я невольно поморщился – доставать «Бритву» из руки занятие довольно болезненное, которое я предпочитал делать лишь в исключительных случаях. Но тут, видимо, придется – нехорошо это, когда живая тварь мучается…
И тут я почувствовал какую-то возню в своей голове. Именно так – почувствовал, по-другому и не скажешь. Словно шевельнулось в мозгу что-то неприятное, скользкое…
Чужое.
И, быстро освоившись, оформилось в мысль, понятную мне. Которая прозвучала как…
«Аптечку»
«Что?» – изрядно офигев, так же мысленно переспросил я.
«Дай… аптечку»
Я аж головой покрутил от неожиданности, но в подземелье больше никого не было. Кроме меня и «мусорщика», который, мать его, словно раненый сталкер в Зоне, просил аптечку.
Которой, разумеется, у меня не было. Да и если б была, помогли б пришельцу из иномирья препараты, предназначенные для людей? Очень сильно сомневаюсь.
Но «мусорщик» настаивал, очень быстро слабеющей осклизлой мыслью пытаясь донести до меня свою просьбу. Видимо, трудно ему было перевести язык своих мыслей на мой, но он очень старался. И давалось это «мусорщику» с трудом, который стремительно уносил его силы.
«Аптечка… на полоске… твой живот».
Я опустил глаза, по-прежнему ничего не понимая. Что мой живот? Какая полоска? А, может, он ремень имеет в виду? Так на нем ничего не висит, кроме кобуры да фляги с водой.
«Да… фляга… вода… аптечка…»
Я пожал плечами, вытащил флягу из брезентового чехла, почесал подбородок, соображая, где у «мусорщика» рот и куда вставить горлышко…
Но пришелец из иномирья, похоже, отключился. И в ране у него уже ничего не хлюпало – ссохлось все там за то время, пока я силился понять, что от меня хочет раненое чудовище, съежилось, став похожим на старую осеннюю листву…
Ну я и как-то чисто интуитивно взял да и плеснул на рану водой из фляги. И аж отпрыгнул, так как там вдруг все зашипело, задымилось, пошло пузырями. Ну все, теперь «мусорщику» точно кранты. Сейчас эта химическая реакция его или растворит на фиг, или сожжет…
Но я ошибся.
Интенсивное сковородочное шкворчание быстро сошло на нет, и там, в ране, снова что-то задергалось. Слабо так, еле-еле… Сердце внутри вскрытой грудной клетки, похоже, бьется…
Ну, я, недолго думая, вытянув руку как можно дальше, туда все содержимое фляги и вылил. Прощай, вода, которой в этих подземных коридорах быть не положено ни под каким видом.
Вылил. Мысленно поругал себя за то, что ничего себе не оставил – как назло, пить захотелось зверски. Но вот такой уж я по натуре своей: зачищать всякую нечисть – так до стерильной чистоты, помогать – так до конца. Глупость, скажет кто-то? Наверно. А для меня – жизненный принцип. Принципы – они всегда другим глупыми кажутся, и мои не исключение.
Интересно, но, похоже, вода для «мусорщиков» и правда была универсальным лекарством. Шкворчало в брюхе пришельца знатно, будто он прожаривался, лежа на огромной решетке для запекания стейков. Но при этом его раны затягивались на глазах. Ну и замечательно.
Ждать, пока «мусорщик» подлечится и очнется, я не стал, а просто пошел вперед по коридору, на ходу перезаряжая револьвер патронами, которые болтались россыпью в кармане. Спидлоадеров и мунклипов в сорок первом году еще не изобрели, какие-то обоймы вроде были, но у покойного энкавэдэшника их в кармане не нашлось. Потому я в полутьме потратил несколько минут на то, чтобы вытряхнуть из барабана пустые гильзы и вставить патроны. Дело с непривычки занудное и, в общем-то, бесполезное. Нарвись я сейчас на еще одно чудовище Захарова, заплутавшее в этих подземных лабиринтах, мне точно кранты. Или на группу фрицев, против которой воевать с одним «наганом» тоже та еще себе перспектива…
Но, как бы там ни было, возврата назад не было – и я шел вперед, понемногу осознавая, что уже давно потерял направление и чувство времени в этих совершенно одинаковых подземных коридорах. Трофейный сухарь был давно съеден, и жрать хотелось зверски. Но еще больше – пить, и я не раз проклял свои принципы, благодаря которым мне порой весьма трудно живется.
Если честно, я уже начал сомневаться, что вообще куда-то выйду, как вдруг впереди забрезжил слабый лазурный свет. Я даже головой мотнул, проверяя, не глюк ли это, возникший от голода, жажды, недостатка кислорода и долгого дыхания сырым, вонючим, тяжелым воздухом подземелья. Но сияние никуда не исчезло, и я ускорил шаг, примерно догадываясь, что увижу в конце пути…
Но я ошибся.
Коридор закончился, и я оказался в огромном зале знакомых размеров. Да, эта пещера вполне могла бы быть залом Монумента, если б не была на него ничем похожа, кроме высоты и обилия свободного места. Не было здесь ни стальных лестниц, змеящихся по стенам, ни разбитой, искореженной аппаратуры, ни стеллажей с книгами… ни трупов тех, кто добрался до этого места и получил то, что заслуживал.
И, собственно, Монумента тоже здесь не было.
Вместо него в центре зала в нескольких сантиметрах над полом зависло плотное облако, буквально горящее лазурным светом. Я на зрение никогда не жаловался, и даже отсюда было видно, как сверкают мириады мельчайших пылинок, из которых это облако состояло.
Я подошел поближе, чтобы подробнее разглядеть это чудо, – и практически тут же понял, что, наверно, сделал это зря. По мере приближения к сверкающему облаку у меня начало слегка звенеть в ушах и ноги стали будто ватными – их все сложнее было переставлять. Не сказать, что критично все, может, я просто сильно устал от всего пережитого, и вот прям сейчас случилась естественная реакция организма на стресс, выражающаяся в стойком желании лечь прямо на пол и немного поспать.
Но в это верилось слабо, ибо, подойдя к облаку метра на три, я понял, что меня еще и слегка подташнивает.
Ошибки быть не могло.
И без счетчика Гейгера было ясно, что облако фонит, как работающий реактор, и я уже хватанул дозу радиации, несовместимую с жизнью. На всякий случай, конечно, я опустил взгляд, чтобы посмотреть на свои руки.
И тут же отвел его в сторону.
Кожа на них была красной, словно я только что в баньке попарился. Сто процентов и с лицом то же самое. А я-то думал, что за долгое время беготни по Зоне выработал иммунитет к радиации. Может, и выработал, но смотря к какой. По ходу, я сейчас около ста грэй хапнул, маленько до мгновенной так называемой смерти под лучом недотянул. Теперь понятно, куда девались те ученые, что пропали без вести…
Правда, не совсем понятно, почему возле сияющего облака нет мертвых тел. Хотя… какая разница? Одно-то здесь точно появится, причем очень скоро…
Внезапно мои невеселые размышления прервал какой-то грохот в одном из входов в этот огромный зал – и я увидел довольно обыденную картину для моего мира, но весьма необычную для тысяча девятьсот сорок первого года.
Ибо в зал, неуклюже переставляя ноги, вошел экзоскелет.
Несуразный, можно сказать, уродливый, но, надо отдать должное, сделанный довольно добротно. Он напоминал доспех средневекового европейского рыцаря, сработанный из свинцовых пластин, к рукам и ногам которого подвели паровозные приводы от огромного металлического рюкзака, присобаченного к спине. Ну и на голове «рыцаря» был не шлем с рогами, а прозрачный купол из толстенного стекла, за которым угадывалась знакомая морда, растянутая в торжествующей улыбке.
– Рад видеть вас здесь, дорогой друг, – прозвучало из динамика, расположенного на груди «рыцаря». – Не ожидали меня здесь встретить?
Я лишь невесело усмехнулся.
Ну да, это был оберфюрер Карл Гебхард собственной персоной, за которым, выбегая из коридора, выстраивались в линию немецкие автоматчики. Человек двадцать, не меньше, вряд ли слышавших диковинное слово «радиация». О нем широко заговорят в прессе после того, как с лица земли будут стерты японские города Хиросима и Нагасаки, а пока что это всего лишь какой-то научный термин, о котором солдату знать совершенно необязательно. И даже вредно, ибо ни к чему засорять бесполезной информацией мозг, прокачанный идеями национал-социализма.
Гебхард, сопровождаемый автоматчиками, подошел ближе.
– Благодарю тебя, Иван, – сказал он, с восхищением глядя на сверкающее облако. – Я сразу понял, что ты не просто советский разведчик, а нечто иное. Нож внутри одной руки, странное спящее животное в другой, шрамы на руке, складывающиеся в древнеегипетский знак Солнца, – все это побудило меня понаблюдать за тобой в надежде, что ты приведешь меня к чему-то необычному. И ты сделал это!
Сначала я удивился, откуда он узнал мое имя, но потом вспомнил, что фашисты всех русских зовут «иванами», как и мы их «фрицами», – наиболее популярное народное имя часто дает прозвище целой нации. А вот насчет «понаблюдать» – это было интересно.
Видимо, увидев вопрос в моих глазах, Гебхард махнул освинцованной ручищей:
– Все просто, Иван, все просто. Наука не стоит на месте, и пока ты был без сознания, я вживил тебе микроскопический радиомаяк собственного изобретения. Думаю назвать его «жучком», что скажешь?
Фашист торжествовал победу, и, находясь в прекрасном расположении духа, был склонен почесать языком. Впрочем, это, как я заметил, вообще было его слабостью.
– Конечно, для правдоподобия пришлось пожертвовать кое-чем, например моим экспериментальным прототипом биологического оружия, позволив себе его убить, – продолжил Гебхард. – Но эта жертва того стоила – тем более что он начал понемногу выходить из-под контроля. Да и ты сам вполне интересный образец для опытов, потому не обессудь.
Я уже понял, что ничем хорошим монолог Гебхарда не закончится, и дал «Бритве» команду на выход…
Но эсэсовец оказался быстрее.
Из его толстенной руки вылетели два провода с иглами, от которых я из-за слабости не успел увернуться.
Они вонзились – одна в плечо, вторая в грудь, после чего через меня прошел такой разряд тока, что через мгновение я уже валялся на полу, трясясь словно в лихорадке. И даже когда мощнейший разряд перестал терзать мое тело, я все равно не смог подняться на ноги – руки и ноги были словно не моими. Я их просто не чувствовал. Нормальная реакция нервной системы, которая просто вырубилась от перенапряжения.
Но, похоже, Гебхарда я уже особо не интересовал. Фашист, прищурившись, смотрел на сверкающее облако и бормотал себе под нос:
– Концентрированное радиоактивное излучение без какого-либо источника энергии… Поразительно… Но я чувствую – нет, я уверен, что помимо радиоактивности оно обладает еще какими-то уникальными свойствами!
Вероятно, забывшись, Гебхард продолжал говорить по-русски – а может, делал это специально, надеясь на какую-то подсказку от меня…
И он ее получил.
– Оно… исполняет желания… – прохрипел я с пола.
– Что? – Гебхард резко развернулся ко мне.
– Оно может исполнить любое желание, – собрав волю в кулак, членораздельно произнес я.
Я не был уверен в том, что это странное облако есть некая проекция Монумента – так же, как не был уверен, что этот мир – мой мир, в который меня перебросило на несколько десятков лет назад. Но не исключал того, что в зале, похожем на зал Монумента, может находиться нечто, наделенное функцией Монумента.
– Ты врешь, – прищурился Гебхард.
– Попробуй, – прохрипел я, с усилием растянув в ухмылке губы – которые от этого немедленно треснули в нескольких местах. Черт, как больно! Похоже, мне осталось несколько минут до того, как плоть начнет отделяться от костей, а кожа – от плоти.
– Ну уж нет, – покачал Гебхард стеклянным шлемом. – Сначала ты. И сделаешь это наглядно, чтобы я поверил, иначе получишь еще один разряд тока, от которого сгоришь заживо. А именно – пожелай себе иммунитет от радиации. Ты умираешь, причем я вижу от чего. Но предположим, что ты не соврал, – тогда визуальный эффект исполнения желания убедит меня в твоей правоте лучше любых слов. И не вздумай произнести что-то другое, поджарю на месте.
Иглы все еще торчали во мне, и не было оснований не верить Гебхарду. Хотя мне было уже наплевать. Я и правда умирал. И как оно произойдет – естественным путем или же от фашистского электрошокера – было уже неважно.
Да, я умирал… Но в то же время меня не заботили мысли о последних мгновениях, жизни после смерти, о том, как примет Сестра бывшего побратима в своих мрачных чертогах… Вся эта сентиментальная предсмертная чушь была мне совершенно неинтересна.
Мне было интересно, как работает эта версия Монумента!
И тогда я через силу прошептал:
– Слышь, аномалия… Выручай… Мне нужен иммунитет от радиации… Стопроцентный… Чтоб мне от нее было ни жарко, ни холодно, и вообще одна только польза…
Говорить было трудно – я и не заметил, как у меня язык распух, почти весь рот занял – ворочать им было затруднительно. А пока договорил, вообще погано стало. В целом. Тошнить начало жутко. Ну я и не сдержался, блеванул от души.
Кровью…
Это значит – все. Внутренние органы порваны ионизирующим излучением в лоскуты, и я бы сейчас, наверно, не отказался от предложения Гебхарда насчет смертельного разряда тока. Потому что вдруг очень резко накатила жуткая, невероятная боль, от которой я невольно скорчился на полу, отчаянно желая поскорее подохнуть, потому что терпеть это было просто нереально…
А потом меня вдруг отпустило. Резко, будто обещанный фашистом ток вырубили. Была адская боль – и нет ее. Исчезла, словно и не было.
Еще не веря в происходящее, я осторожно выпрямил сначала одну руку, потом вторую… Потом ноги разогнул, осторожно приподнялся…
Не болит. Ничего. Вообще. Такого у меня никогда не было – то шрам от пули чешется, то некогда сломанная и после сросшаяся кость ноет, то застуженная мышца тянет…
А тут будто новое тело со склада получил.
Еще не веря в произошедшее, я встал на ноги…
Нормально. Ощущение потрясающее. Организм был полон сил и более того – продолжал копить эту силу, которая вот-вот через край польется.
И сила эта шла от светящегося облака! Я ощущал ее как тепло, которое мое тело впитывало в себя, словно губка…
– Поразительно!
Я обернулся.
Гебхард сквозь стекло смотрел на меня горящими глазами, словно хотел сожрать. И абсолютно пофиг ему было, что его автоматчики с красными, распухшими рожами еле на ногах держатся – один вон даже не выдержал, на колено опустился, MP-40 стволом в пол упер и чуть ли не висит на нем. Ну да, жесткое излучение – это далеко не подарок для тех, у кого нет к нему иммунитета.
– Невероятно!
Лицо Гебхарда, кстати, тоже выглядело неважно – толстые свинцовые пластины тоже далеко не панацея от мощного источника радиации. Но для любого ученого собственное тело лишь инструмент, о котором он часто забывает. Как сейчас, например, когда оберфюрер увидел настоящее чудо.
И уже решил, что будет с ним делать.
– Исполнение желания для того, кто дошел до этой аномалии, – пробормотал он. – Занятно. Что ж, попробуем. Я хочу, чтобы Великая Германия в течение одного месяца победоносно завершила…
Да, конечно, я уже бежал к Гебхарду, и конечно, «Бритва» выезжала из моей ладони для того, чтобы вонзиться в горло фашиста, который вот-вот произнесет свое проклятое желание…
Но при этом я понимал – не успеваю! А Гебхард – вполне. И даже если после того, как он пожелает армии фашистов скорейшей победы, я рассеку «Бритвой» его горло, это ничего не изменит. Я уже понял: данная версия «Монумента», в отличие от аномалии моего мира, воспринимала желания правильно и выполняла их безукоризненно. Обидно, конечно, погибнуть после того, как получил такой подарок, но с этим уже было ничего не поделать – примерно половина автоматчиков уже осознала, что происходит, и сейчас они совмещали линию прицела с моим телом, распластавшимся в последнем прыжке… в котором оно вдруг зависло над полом, не долетев до Гебхарда каких-то полтора метра.
Мерзкое это ощущение, застрять в воздухе как комар в янтаре, не в силах пошевелиться. И еще более неприятно было видеть четыре застывшие вспышки на дульных срезах фашистских автоматов, разглядев пунктиры пуль, тянущиеся ко мне. Одна в полуметре от меня застыла, причем я за ней даже мутный след разглядел, оставленный ею в воздухе. Ясно, что если время снова запустится, эта пуля прилетит мне прям между глаз, которыми я ее так внимательно рассматриваю.
Однако пока что ничего в окружающей обстановке меняться не собиралось, разве только аномалия продолжала искрить и переливаться, будто на нее временная пауза не действовала. Но в то же время в ней что-то чернеть начало, в самом центре, увеличиваясь в размерах…
И вдруг в какой-то момент аномальное облако на мгновение перестало искрить – и из него вышел человек в пиджаке старого покроя, брюках со стрелками и начищенных до блеска ботинках. Прическа человека была старомодной, а вот лицо на редкость неприятным…
И знакомым.
Я сразу вспомнил, где видел эти немигающие глаза, равнодушно глядящие из-под тонких бровей. В Москве, когда еле спасся от смерти. Интересно, у них эта маскировка типовая, одна на всех и не меняющаяся с сороковых годов?
Ну да, это был «мусорщик» в облике человека. Они натягивают на себя эту оболочку, когда им зачем-то нужно интегрироваться в человеческое общество – разведать обстановку, завербовать кого-то…
Или убить.
В этом они специалисты, не поспоришь. Правда, со мной у них так ничего и не вышло, сколько ни пытались. Но сейчас вполне может получиться, сто́ит лишь время снова запустить, и париться не надо – через мгновение на пол упадет труп, добротно нашпигованный свинцом.
Но «мусорщик» не спешил восстанавливать естественный ход событий. Он не торопясь подошел к Гебхарду, заложил руки за спину и принялся изучать изваяние внутри допотопного экзоскелета. При этом облако за спиной «мусорщика» начало светиться интенсивнее, отчего у фашистов, стоявших возле эсэсовца, начала лоскутами отваливаться кожа с лица и с рук.
Но не у Гебхарда, который то ли радиопротекторов наглотался перед походом сюда, то ли еще что, ибо его свинцовое экзо против ионизирующего излучения такой интенсивности вряд ли чем-то могло помочь.
«Ключевая фигура» – внезапно родилась в моей голове чужая мысль.
«Что?» – на автомате переспросил я, тоже мысленно.
«Оберфюрер Карл Гебхард, ключевая историческая фигура, которой не должно тут быть. И которая здесь потому, что мои коллеги в будущем сделали ошибку, допустив в прошлое Меченосца».
Это было удивительно.
В голове у меня были чужие мысли на языке, совершенно не похожем на наш. Какое-то стрекотание, словно сотня взбесившихся кузнечиков пытались перетрещать друг друга. Но я понимал это стрекотание, которое мой мозг обрабатывал, вычленяя из него смысл – и в итоге я понимал слова, которые словами и не были…
И тут до меня дошло.
Так вот он какой, язык «мусорщиков»… Который я теперь понимал – и на котором уже ответил твари в человечьем обличье, что стояла ко мне спиной!
«Мы зовем себя амграллами, – прозвучало в моей голове. – «Мусорщики», согласись, это как-то некрасиво».
Если б я мог вдохнуть-выдохнуть и заодно губу крепко закусить, чтобы убедиться, что это не сон, – я б запросто это сделал. Но я не мог пошевелиться – и в то же время осознавал ход времени, когда время на самом деле для меня застыло.
«Не пытайся понять, – сказал голос. – Мы можем многое. Наша цивилизация намного древнее вашей, но иногда вы создаете для нас неприятные сюрпризы. Как, например, тот, который я недавно совершенно неожиданно встретил в коридоре неподалеку отсюда».
Пазлы сложились. Это был тот самый «мусорщик», которого я спас… Кхм, ну да, амгралл, а то еще обидится. И он что-то сказал насчет Гебхарда. Ключевая фигура… То же мне говорил тезка незадолго перед своей смертью. Сержант Иванов, который на самом деле был…
«Ты Координатор, – мысленно прострекотал я. – Только из мира му… амграллов».
Внутри моего черепа послышалось нечто, похожее на смешок.
«А ты догадливый, Меченосец. И еще очень везучий. По протоколу я обязан зачистить это место, стерев память об этом событии единственной ключевой фигуре и переместив ее туда, где она должна находиться. Но в нашем мире, как и в вашем, действует закон Долга. Долга Жизни. А я тебе задолжал свою жизнь и обязан рассчитаться».
Внезапно мое тело обрело свой прежний вес и рухнуло бы вниз, если б я не извернулся и не приземлился как кот на четыре конечности. Тело сработало раньше, чем я сообразил, что оно делает, – и через мгновение я стоял в боевой стойке, а из моей ладони угрожающе торчала «Бритва», удлинившаяся до размеров небольшого меча. Клинок при этом стал тоньше – естественно, если где-то что-то прибыло, соответственно, где-то убыло – но, думаю, это не повлияло на боевые качества оружия, откованного из редчайшего артефакта.
Но я быстро осознал, что вряд ли стоит бросаться на того, кто умеет полностью останавливать время, – тем более что сейчас я находился в его  времени, притом что мое так и не разморозилось, судя по фрицам, похожим на облезлые изваяния, и пулям, застывшим в воздухе. «Бритва» нехотя и очень больно вползла обратно в мое предплечье, после чего я, стряхнув с ладони несколько капель крови, выжидательно сложил руки на груди. Мол, говори, амгрл… как тебя там, уже забыл. Жду.
«А какой смысл говорить, когда все уже сказано?» – пожал плечами «мусорщик», разворачиваясь ко мне лицом. При этом за его спиной фигура Гебхарда начала стремительно окутываться лазурным сиянием. Потом по моим глазам ударила яркая вспышка, от которой я невольно зажмурился… А когда я разжал веки, Гебхарда больше не было, лишь слабо фосфоресцирующее пятно осталось на том месте, где он только что стоял. Ну и фашисты, его сопровождающие, стали выглядеть совсем уж неаппетитно – когда мясо слезает с костей почерневшими лохмотьями, это всегда неприятно. Особенно для того, с кого оно слезает… Хотя, наверно, они умерли, так ничего и не почувствовав, навсегда застряв в той секунде.
«И где Гебхард сейчас?» – поинтересовался я.
«Там, где должен быть согласно ходу истории», – отрезал «мусорщик». – Кстати, сейчас будет немного больно. И тебе лучше пригнуться».
Я не заставил себя упрашивать, догадываясь, что сейчас произойдет.
И не ошибся.
Пули, выпущенные в меня фашистами, просвистели над моей головой, и я невольно застонал от адской боли в мышцах, суставах и внутренностях – я помню, это ни разу не полезно, когда их резко перемещают из одной временно́й точки в другую. Со мной подобное уже было, и всегда одно и то же.
К счастью, эта боль быстро проходит, и я наконец вздохнул полной грудью. Плевать, что воздух спертый, воняет сыростью и гнилым фашистским мясом. Какое это счастье – дышать, понимаешь лишь тогда, когда был лишен этого счастья. Причем это касается всего, что мы имеем и не замечаем его значимости. Сила. Здоровье. Любовь. Жизнь… Мы никогда не придаем значения всему этому, пока оно у нас есть. Но когда у нас это отнимают, немедленно наступает очень серьезная переоценка ценностей…
«А ты философ, – вновь хмыкнул «мусорщик», наблюдая, как падает на пол то, что осталось от автоматчиков. – И я философ, предпочитающий не думать о том, что будет, когда мои соплеменники узнают о подарках, которые ты сегодня получил».
«Не имеешь права делать подобное?»
«Ты даже не представляешь, насколько не имею».
По губам «мусорщика» скользнула грустная улыбка.
«Впрочем, Координаторы все равно не живут долго. Я должен был умереть в том коридоре, и, думаю, мое предназначение скоро сбудется. А ты возвращайся, откуда пришел, человек из будущего, о котором мне ничего не известно. Да и не хочу я ничего знать о нем. Так спокойнее жить».
Он вздохнул, как самый обычный человек, взглянул вверх, потянулся, словно хотел размять мышцы, – и маскировочная оболочка, треснув по швам, слетела с него, словно бесполезная шелуха, которая попадала вниз лоскутами, исчезнувшими прямо в воздухе, не достигнув пола. Передо мной стоял классический «мусорщик», существо из иной вселенной – которое повернулось и направилось обратно в портал, навстречу своей судьбе.
«Прощай, – прострекотало у меня в голове. – И пожелай правильно, пока мои соплеменники не изменили то, что ты называешь Монументом. Я слышу – только что они решили, что прямое исполнение желаний – это слишком дорогой подарок для жителей данной вселенной, и уже исправляют досадную ошибку. И желай не для других – только для себя, по-другому оно не сработает».
Он ушел, а я остался стоять возле источника колоссального радиоактивного излучения – полностью неуязвимый к его смертоносному воздействию. Стоял и смотрел, как сверкающее облако стремительно уплотняется, обретая так хорошо знакомые формы…
Так вот в чем дело! Получается, что Монумент, это порождение «мусорщиков», в сороковые годы было просто порталом между мирами, у которого имелась дополнительная функция. Эдакий баг, ошибка создателей – способность выполнять любые человеческие желания. Правильно выполнять, без искажений. И сейчас невидимые программисты спешно исправляли этот досадный недочет, после чего здесь, под землей, появится Монумент, который тоже будет исполнять желания тех, кто дойдет до него.
Но так, что лучше б эти люди, жаждущие чуда, никогда не услышали, что есть на свете такая аномалия…
Затвердевание происходило быстро, прямо на глазах. Думаю, у меня оставались считаные секунды, за которые так сложно понять, что же ты хочешь на самом деле. Что для тебя важнее всего на свете… Если б «мусорщик», уходя, не поставил жесткое условие «желай для себя», я б пожелал скорейшей победы нашим там, наверху, – и многие миллионы людей остались бы в живых. Но, видимо, эта версия пока еще расплывчатого Монумента так не работала…
И тогда я словно заглянул в себя, пытаясь найти в своей темной душе, что же есть в моей жизни важного, действительно нужного мне, без чего моя жизнь не имеет смысла…
И, внезапно поняв это, закричал. От безысходности и отчаяния. Выплеснув из себя то, чего действительно, на самом деле хотел!
Не для других.
Для себя…
Потому что иначе, без крика, не получилось бы мне спокойно и рассудительно пожелать, чтобы вернулось мое проклятие, то, что я ненавидел всей душой – и без чего не мог жить. И потому я, рухнув на колени и обхватив руками голову, сейчас орал как безумный в эту лазурную синеву:
– Слышишь ты, аномалия чертова, а я ведь понял, я ведь действительно знаю, чего хочу! Верни меня обратно в Зону, Монумент! Верни мне мою Зону…

21.07.2020 – 25.10.2020 

ГЛОССАРИЙ
(в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Зона 
Концепт аномальных Зон придуман Аркадием и Борисом Стругацкими и описан в их знаменитом романе «Пикник на обочине». Согласно роману, Зоны – это территории, образовавшиеся в результате Посещения, предположительно инопланетян. Всего насчитывается шесть Зон, расположенных в разных местах земного шара. Данные территории чрезвычайно опасны для человека из-за аномалий , часто невидимых, любой контакт с которыми чреват увечьями либо смертью.
В Зонах работают ученые со всего мира, изучая природу различных необъяснимых явлений. Также туда нелегально проникают сталкеры , отчаянные охотники за ценными артефактами  – предметами с уникальными свойствами, предположительно оставленными в Зонах инопланетянами.
В романе Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине» описана Зона, частично захватившая город Хармонт . В последующих романах серии «СТАЛКЕР», написанных другими авторами, описываются Зоны, преимущественно расположенные на территории России и Украины, в частности Чернобыльская Зона отчуждения.

Хармонт 
Фантастический город в США, в котором происходят события «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких. Исходя из близости канадской границы (в романе упоминается Канада – родина физически развитых полицейских), обилия гор, также упоминаемых в романе, а главное – созвучия «Хар-монт», можно предположить, что речь в «Пикнике на обочине» идет о небольшом городе Хавр, расположенном в штате Монтана.

Чернобыль 
Город на Украине, вблизи которого находится печально знаменитая ЧАЭС. Концепт серии «СТАЛКЕР» предполагает, что Чернобыльская аномальная зона есть одна из шести Зон, упоминаемых в романе братьев Стругацких «Пикник на обочине».

Группировки

Сталкеры 
По определению братьев Стругацких, сталкеры – это «отчаянные парни, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти». Путь в Зоне сталкеры находят, бросая гайки на места предполагаемого расположения аномалий: если полет гайки отклонится в сторону либо с ней произойдет что-то необычное, значит, на данном участке не все в порядке.
Сталкерство незаконно, за нарушение границы кордона без разрешения властей предусмотрен тюремный срок. В Зоне «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких оружие сталкерам не требуется, однако дальнейшее развитие событий в романах серии «СТАЛКЕР» диктует необходимость его наличия.
С опытом у сталкеров развиваются необычные способности, например сверхчувствительность. В финале романа братьев Стругацких Рэд Шухарт чувствует аномалии и степень их опасности «не думая, не осознавая, не запоминая даже… словно бы спинным мозгом». Также у сталкеров рождаются дети с отклонениями, хотя, согласно утверждению доктора Валентина Пильмана, мутагенные факторы в Зоне отсутствуют.

Рэдрик Шухарт  
Главный герой «Пикника на обочине» Рэдрик Шухарт по прозвищу Рыжий. В начале романа – лаборант Международного института внеземных культур, помимо основной работы промышляющий сталкерством, далее просто сталкер. Волевой человек, обладающий сверхчувствительностью к аномалиям, что помогает ему выжить в Зоне. До самопожертвования любит свою семью. Подвержен вредным привычкам (курит, выпивает). В конце романа братьев Стругацких совершает неоднозначный поступок – отправляет на смерть Артура, сына Стервятника Барбриджа, из-за чего в последующих романах литературного цикла «Пикник на обочине» мучается совестью.

Снайпер  
Центральный персонаж саги Дмитрия Силлова о приключениях Снайпера (см. «Хронологию» в начале книги). Сталкер поневоле, у которого воспоминания о прошлой жизни, описанной в романе Дмитрия Силлова «Закон проклятого», стерты и заменены другими (см. роман Д. Силлова «Закон Снайпера»). Отменный стрелок, человек сильной воли, приученный преодолевать любые трудности. В то же время имеет свою слабость – любовь к девушке Марии по прозвищу Сорок пятая. Обладает уникальным оружием – ножом «Бритва», который способен вскрывать границы между мирами – в частности, с помощью «Бритвы» открыты пути во вселенную Кремля (литературная серия «Кремль 2222») и Центрального мира (литературная серия «Роза Миров»).
В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Никто не уйдет» из литературного цикла «Пикник на обочине» действует вместе с Рэдриком Шухартом в Чернобыльской Зоне и в Зоне города Хармонт, описанной братьями Стругацкими.

Дегтярь  
Сталкер, бывший полковник, получивший свое прозвище за то, что любому другому оружию в Зоне предпочитает пулемет Дегтярева, прокачанный артефактами. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”».

Мастер  
Знаток подрывного дела. В Зоне использует автомат Калашникова с надписью «Банхаммер», вырезанной на прикладе. Персонаж романов Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”» и «Закон Призрака».

Призрак  
Сталкер, однажды сумевший вырваться из аномалии «веселый призрак», вследствие чего и получил свое прозвище. После контакта с аномалией его лицо обезображено. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон Призрака».

Эдвард  
Бывший сталкер, ставший ученым в Киевском научно-исследовательском институте того же профиля, что и хармонтский Институт (см. рассказ Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», опубликованный в сборнике рассказов «Хроника Посещения» литературного цикла «Пикник на обочине»). Помимо имени известны три буквы фамилии Эдварда – «Бай…», а также часть его прозвища – «Меч…», озвученного Снайпером, который встречал Эдварда ранее в Чернобыльской Зоне. О своем прошлом ученый распространяться не любит. Согласно информации из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине» о русском ученом, прибывшем вместо погибшего Кирилла Панова, и рассказу Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», Эдвард направлен в хармонтский Институт из России для обмена опытом.

Японец  
Персонаж трех отдельных спин-офф романов Дмитрия Силлова «Путь якудзы», «Ученик якудзы» и «Тень якудзы», также является второстепенным персонажем ряда других романов Дмитрия Силлова. Профессиональный убийца, обучавшийся в Японии древнему искусству синоби.

Армейские сталкеры 
Группы бывших военных, дезертировавшие в Зону в поисках наживы. Хорошо организованы, имеют устойчивые связи с Большой землей и военными на кордонах. Часто неофициально нанимаются правительством Украины для глубоких рейдов и зачисток в Зоне, так как регулярные воинские подразделения не знают Зону так, как ее знают армейские сталкеры, живущие в ней.

Борг 
Группировка бывших военных, ставших сталкерами. Отличительная особенность – красные погоны с вышитыми на них знаками отличия и униформа черно-красного цвета.

Воля 
Военизированная группировка сталкеров, своеобразная «вольница» с более мягким уставом, чем у «боргов», за счет чего привлекает в свои ряды большое количество «ловцов удачи». Является довольно грозной силой, имеющей в Зоне серьезное влияние. Отличительная особенность – зеленые нарукавные нашивки с надписью «Воля».

Наймиты 
Немногочисленная группировка наемных убийц, в настоящее время имеющая хорошо охраняемую базу в районе деревень Стечанка и Корогод. Предположительно выполняет задания западных спецслужб, не гнушаясь при этом подзаработать заказами на ликвидацию отдельных лиц.

Фанатики Монумента 
Военизированная группировка неясного происхождения, прекрасно вооружена и обучена. Прикрывает подходы к ЧАЭС, уничтожая всех, кто пытается проникнуть в зону их влияния. Предположительно членами данной группировки являются так называемые кибы, люди-машины, полностью подчиняющиеся неведомому хозяину. Также имеется версия, что фанатики Монумента – это люди, захваченные «мусорщиками» и запрограммированные ими на охрану их базы в центре Чернобыльской Зоны.

Мутанты

Безглазые псы 
Псы, попавшие под воздействие жесткого аномального излучения и сумевшие выжить. Наиболее частые травмы таких собак – это потеря глаз и разложение заживо. При этом часто нежизнеспособные особи все-таки необъяснимым образом остаются в живых – правда, только в границах Зоны. Как только такая особь пересекает линию кордона, она сразу же погибает.
В слюне безглазых псов содержится мутировавший вирус бешенства, который во много раз сильнее и изобретательнее своего предка с Большой земли. Если вовремя не сделать инъекцию сыворотки из армейской аптечки, специально разработанной для условий Зоны, или не прижечь рану, то невидимый мутант, с кровотоком достигнув мозга жертвы, банально превращает ее в зомби.

Бюргеры 
Мутанты, получившие свое название из-за картинки в старом журнале, изображающей приземистого и полного немецкого обывателя-бюргера с кружкой пива в руке. Предположительно результаты генетических экспериментов над людьми. Низкорослые карлики, обладающие способностью к телепатии и телекинезу.

Волкопес, или волкособака 
Результат скрещивания собаки с волком. Злобный мутант, умный и хитрый. Выросший под воздействием аномального излучения Зоны, размерами порой значительно превосходит своих родителей. Уши волкопса ценятся в качестве сырья для производства дорогих лекарств.

Вормы (трупоеды) 
Мутант из мира вселенной Кремля. Название этих мутантов происходит от английского слова worm («червь»). Второе название вормов – «трупоеды».
Вормы – это любые человекоподобные неопознанные мутанты, не принадлежащие ни к одной из организованных групп. По виду напоминают бомжей, но довольно шустрых – иначе не выжить. Питаются в основном мертвечиной. Сведений о них почти нет, потому от вормов, как от плотоядных дикарей, можно ожидать чего угодно. Поодиночке трусливы и осторожны, но в группе представляют смертельную опасность для того, кого выберут своей жертвой.
В мире вселенной Кремля иногда составляют симбиоз с Полями Смерти, как рыбы-прилипалы, питаясь отходами их жизнедеятельности и довольно быстро обрастая атрофиями (век, губ, ушей и т. д.), гипертрофиями (пальцы рук до земли и т. д.) и асимметриями (бесформенная голова и т. д.).

Головорук 
Биологическая машина для убийства, обитающая в подземных лабораториях ЧАЭС. Вероятно, искусственного происхождения. В высоту около трех метров, глазки маленькие и вылупленные, вместо носа нарост, похожий на обрубленный хобот, бровей нет, вместо рта – зубастая щель под «носом» без намека на губы. Выглядит как чудовище с гипертрофированной головой и огромными руками, явно не соответствующими небольшому туловищу-придатку.

Дампы 
От английского dump («мусорная куча»). Обезображенные человекообразные мутанты, прикрывающие отсутствие кожи, нарывы и язвы лоскутами материи. Похожи на пугала или мумии, но в отличие от последних лоскуты их облачения разного цвета. Глазные яблоки без век, глаза с вертикальными зрачками. Охотятся на любых живых существ. Используют только холодное оружие и арбалеты. При разговоре шепелявят вследствие поражения органов речи.
Стандартный отряд дампов состоит из семи единиц. Два стрелка-арбалетчика, два воина с длинномерным оружием (алебарда, копье), остальные с холодным оружием (топоры, шестоперы и т. д.). Командир – мечник. Меч часто искусно откованный, фламберг или двуручник.
Все дампы носят с собой длинные кинжалы для самоубийств, применяемые в случае опасности захвата в плен. На месте навершия такого кинжала находится маленький стальной череп. Каждый дамп в случае опасности быть захваченным в плен готов нанести себе последний удар в нижнюю челюсть снизу вверх, одновременно пробивающий и язык, и мозг. Мол, «лучше умру, но ничего не скажу».

Дампы Купола 
Живые плотоядные мумии, охотящиеся на живые объекты внутри Купола. Когда-то сами были Проводниками, из которых высосали все соки Облака.

Живые покойники (зомби)  (научное название: «муляжи», «реконструкции по скелету»)
Мертвецы, встающие из могил и пытающиеся вернуться в дома, где они жили ранее. Обладают заторможенными рефлексами и остатками памяти. Доктор Пильман отмечает, что у «живых покойников» есть «одно любопытное свойство – автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать ногу, и нога будет… жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» описано, что ближе к Серой долине, центру аномальной активности Хармонтской Зоны, «муляжи» становятся более подвижными и агрессивными.
В романе Дмитрия Силлова «Закон Призрака» можно узнать, что существует два вида «муляжей». Первый – это живая реконструкция, произведенная Зоной по скелету давно умершего человека. Вторая – это недавно погибший мертвец, возвращенный к жизни Зоной. У обоих видов «муляжей» сохраняются ограниченные навыки владения оружием, при этом живые мертвецы явно предпочитают пользоваться зубами и отросшими когтями. Укус «муляжа» токсичен, через некоторое время укушенный мертвецом человек сам превращается в зомби.

Земляная пчела 
Плотоядное насекомое, охотящееся роем. Свои ульи эти пчелы строят глубоко в почве, разрыхляя ее своими жвалами. Укус одной такой пчелы может парализовать крупное животное. Производят мед, из которого можно делать очень ценный антибиотик.

Зонная росянка 
Хищное растение-мутант с длиннющими листьями, произрастающее на зараженных болотах Зоны отчуждения. На кончиках этих листьев – шипы с капельками сладко-ванильного наркотического яда, висящими на остриях. Питается органикой. Квазимуха ли прилетит на запах смертоносного нектара, болотные черви ли приползут полакомиться мясистыми побегами, ворона ли позарится на неестественно блестящие капельки – тут их и захлестнут, завернут в себя, проколют шипами хищные листья.
Яд зонной росянки – очень дорогой и сильный наркотик, вызывающий эйфорию, временное отупение и неистовое сексуальное желание.

Кабан 
Обычный кабан, усовершенствованный Зоной до серьезной машины убийства. Больше лесного кабана раза в два-три. Предпочитает вместо растительной пищи питаться свежим мясом. Мощный лоб, от которого рикошетят пули, и длинные клыки делают кабана-мутанта серьезной угрозой для сталкеров.

Квазиеж 
Лысый чернобыльский еж.

Квазимясо 
Домашние свиньи, мутировавшие под воздействием неведомых излучений Зоны. Чаще всего выглядят как бесформенные нагромождения мяса. При этом могут быть опасны для человека, особенно если в процессе мутации Зона смешала в один организм свинью вместе с каким-нибудь другим животным, птицей или насекомым. Квазимясо встречается с волчьими пастями, медвежьими когтями, увеличенными жвалами жука-оленя и т. д.

Квазимуха 
Муха, увеличенная Зоной в несколько раз. Обычно безопасна и на нее не обращают особого внимания, как на обычную муху. Хотя известны случаи, когда квазимухи кусали людей, а в животных откладывали яйца, вследствие чего те животные становились пищей для личинок квазимухи и в результате погибали.

Крысособака 
Мутант из мира вселенной Кремля. Помесь крысы с собакой. Помимо совокупных качеств крыс и собак обладает способностью к телепатии.

Ктулху 
Один из самых страшных мутантов Зоны. Человекообразное существо ростом около двух метров, с лысой головой и щупальцами на месте носа и рта. Крайне силен, пальцы рук и ног оканчиваются крепкими когтями. В романе «Закон “дегтярева”» описан вожак этих мутантов – огромный спящий ктулху, имеющий громадные крылья.

Мертвопак 
Немыслимое порождение Зоны, слепленное из мертвых тел. Описание монстра из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Неведомая сила собрала трупы вместе, слепила в единый комок из тел, голов и конечностей, выкрученных немыслимым образом. Но в то же время это не было хаотичным нагромождением мертвой плоти. Два или три десятка ног жуткой твари находились внизу, многочисленные руки торчали спереди и по бокам, а головы были собраны спереди в одну кучу, напоминающую кошмарный цветок. Посредине – лицо вожака с абсолютно белыми глазами, а вокруг него – морды его подчиненных, обезображенные смертью, с язвами разложения на лбу и щеках, которые не могли появиться так скоро, если б труп гнил себе потихоньку, как положено порядочному мертвецу».

Мусорщики 
Представители иной высокоразвитой цивилизации, существа из иного измерения, которых лишь условно можно отнести к мутантам. Внешне похожи на большую пятиконечную морскую звезду с верхним щупальцем, отсеченным на две трети. На месте обрубка расположены несколько глаз. Занимаются тем, что разбрасывают по Зоне артефакты, являющиеся мусором, отходами производства мира «мусорщиков». Являются создателями аномальных Зон – фактически свалок для сброса токсичного мусора своего мира в иные миры.

Мухоловка 
Растение-мутант, с виду напоминающее бейсбольную перчатку. Мухоловки – известные хищники, при случае не гнушающиеся даже мелкими мутантами. Да и проходящего мимо человека запросто могут цапнуть, а царапины от их ядовитых игл заживать будут неделю с температурой, галлюцинациями и другими малоприятными спецэффектами. Судя по Энциклопедии Зоны, встречаются эти хищные кусты лишь на берегах водоемов.

Новые люди (нео) 
Мутанты, проникшие в Зону из мира Кремля. Нео – бывшие люди, подвергшиеся естественным мутациям под влиянием многолетнего радиоактивного излучения. Внешне сильно напоминают предков людей – неандертальцев. Легко обучаемы. Называют себя «новыми людьми», считая выживших людей тупиковой ветвью эволюции.
Речь: примитивная, личные местоимения – в третьем лице до тех пор, пока не появляется тот, кто сможет научить нео говорить по-другому. Обучаются очень быстро, как речи, так и специальным навыкам.
Оружие: дубины с набитыми в них кусками арматуры, заточенные бесформенные куски железа (например, рессоры), копья с самодельными железными наконечниками, примитивные луки. Мечи – редкость, замечены только у вождей кланов. При этом нео быстро учатся обращению с любым оружием, в том числе и огнестрельным, но только при наличии учителя.
Существует несколько кланов нео, при этом их представители внешне почти ничем не отличаются друг от друга.
Слюна нео – хорошее средство от ожогов.

Носитель 
Результат научных опытов с домашним скотом и калифорнийскими червями на экспериментальной ферме в деревне Новошепеличи. Описание мутанта из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Когда-то, наверно, эти куски красно-черной плоти были быками, коровами и овцами. Сейчас же узнать в этих кошмарных тварях мирную мясо-молочно-шерстяную скотину было весьма затруднительно. Теперь это было просто красное, бугристое мясо на мощных ногах, из которого во все стороны торчали белесо-зеленоватые черви толщиной с мою ногу. На каждый мясной носитель приходилось по два десятка червей, которые, похоже, им и управляли. Причем при таком количестве примитивных мозгов на одного носителя свалить его было достаточно сложно – пока ноги не отстрелишь или покуда все гибкие отростки в кашу не перемелешь, мутант будет переть вперед, словно бык на красную тряпку».

Облака 
Движущиеся сгустки энергии внутри Купола, напоминающие облака. Нападают на Проводников, высасывая из них все соки и превращая их в живых плотоядных мумий – дампов Купола.

Олби 
Название этого жуткого мутанта происходит от аббревиатуры ОЛБ – «острая лучевая болезнь». Олби – это человек, во время взрыва Четвертого энергоблока оказавшийся на пути мощного потока радиоактивных частиц. Поток изменил собственную структуру биологической материи, и теперь это существо полностью состоит из радиоактивных элементов. Оно способно генерировать направленный поток гамма-квантов, убивающий все живое на своем пути. При его атаке поглощенная доза за секунду составляет более тысячи грэй. Выглядит как медленно движущаяся статуя человека, отлитая из серебристого металла.

Перекати-поле 
Ученые до сих пор не пришли к единому мнению, что это такое – мутант или движущаяся аномалия. Большой, плотоядный студенистый шар с крайне токсичным желудочным соком, практически мгновенно растворяющим живую плоть. Причем процесс происходит совершенно безболезненно для жертвы, так как в этом желудочном соке содержится мощный анестетик. Если «перекати-поле», например, подорвать гранатой, то его разорванные части постепенно сползаются вместе, соединяясь между собой, пока оно полностью не восстановится.

Псионик 
Человекообразный мутант, способный ментально управлять живыми существами. Чаще всего для того, чтобы, подавив волю жертвы, полакомиться ее кровью. Часто случается, что двое псиоников развлекаются – устраивают бои между своими жертвами, управляя ими посредством мысленных приказов.

Слизень 
Бесформенная субстанция, похожая на громадную амебу. За счет развитых ложноножек быстро передвигается. Настигнув жертву, обволакивает ее и переваривает внутри себя. Пули не причиняют вреда этому мутанту. Однако слизни боятся электричества, которое причиняет им боль, а мощные разряды их убивают.

Снарки 
Впервые эти жуткие человекообразные существа упоминаются в поэме Льюиса Кэрролла «Охота на снарка». Возможно, это не просто мутанты, а результаты неудачных генетических экспериментов по созданию суперсолдат. Хотя, может, и обычные вояки, попавшие под аномальные излучения.
Чаще всего у снарков полностью отсутствует кожа на лице, оттого взгляд у них жуткий – из глазниц на тебя просто тупо смотрят круглые шарики глазных яблок, лишенные век. Обнаженные нервы причиняют этим кошмарным порождениям Зоны серьезные страдания, поэтому они стараются прикрыть лицо хоть чем-нибудь – когда нет своей кожи, сойдет любой заменитель. Например, кожа, содранная с лица сталкера, или, на худой конец, прорезиненный капюшон от ОЗК с прогрызенными в нем дырками для глаз. Зона прирастит любой материал к гнилому мясу и уменьшит боль.
В Зоне порой встречаются суперснарки, так называемые буджумы, о которых также написано в поэме Льюиса Кэрролла. Буджумы могут обладать довольно разнообразными формами тела, размерами и способностями. Три разновидности этих суперснарков подробно описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон долга».

Спиры 
Мутанты из мира Кремля. Созданы до Последней Войны путем искусственного разворота эволюции человека до его далеких обезьяноподобных предков. Предполагаемое боевое использование: диверсионно-разведывательная деятельность. Внешне напоминают разумных лемуров, мохнатых, хвостатых, с большими ушами. Рост около метра или меньше. Умеют очень быстро передвигаться, обладают врожденными навыками маскировки. Многие из спиров обладают навыком так называемого шипения – слабого ментального посыла, способного заставить врага дернуться или споткнуться. Также спиры обладают уникальной способностью проходить сквозь аномалии без вреда для себя и общаться с артефактами.

Сфинкс 
Мутант с телом льва и кошмарной мордой, похожей на искаженное ненавистью человеческое лицо. Сфинксы всегда «улыбаются». Вернее, их пасть изнутри растягивают многочисленные зубы, оттого и кажется, что мутант улыбается, глядя на тебя не мигая, словно гипнотизирует. Жуткое зрелище, от которого многие действительно замирают на месте, словно домашние коты, увидевшие удава. На затылке сфинкса расположено второе лицо – маленькое, сморщенное, карикатурно похожее на морду недоношенного вампира. Полезная мутация – обзор на триста шестьдесят градусов – это всегда отлично. Особенно в Зоне, где лишние глаза на затылке никогда не помешают.

Телекинетик 
Мутант, передвигающийся с помощью телекинеза. Имеет длинную лысую голову, похожую одновременно и на человеческую, и на лошадиную. Порой встречаются в заброшенных зданиях. Со зрением у них беда, слепые они, но этот недостаток прекрасно компенсируется переразвитыми остальными органами чувств. Шевельнешься – и немедленно тварь швырнет в тебя, ориентируясь по звуку, кусок бетона или ржавый холодильник. Или тебя самого приподнимет да хрястнет об пол так, что мозги по стенам разлетятся. А потом спокойно высосет из свежего трупа все соки, оставив на грязном полу высохшую мумию, некогда бывшую сталкером.

Удильщик 
Мутант, живущий в воде либо в жидкой болотистой грязи. Обитает на дне, а на берег забрасывает «удочки», похожие на гибких, проворных змей. Чувствительные «удочки» пытаются заарканить добычу и утащить на дно, где ее пожирает удильщик.

Фенакодус 
Хищная лошадь-мутант с гипертрофированной мускулатурой, лапами с когтями вместо копыт и пастью, полной острых зубов. Обитают как в Чернобыльской Зоне, так и в мире Кремля 2222 (см. романы межавторского литературного проекта Дмитрия Силлова «Кремль 2222»). Существует мнение, что фенакодусы – это не преобразованные Зоной лошади Пржевальского, а мутанты, прорвавшиеся из мира Кремля 2222 в мир Чернобыльской Зоны и там благополучно размножившиеся.

Аномалии

Болтовня 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, когда лаборант Тендер начинает бесконтрольно болтать. Рэдрик Шухарт приводит Тендера в чувство ударом по забралу шлема, при этом лаборант по инерции бьется носом в стекло и замолкает.
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» бесконтрольная болтовня представлена как опасная аномалия. Если человека вовремя не остановить, как Шухарт остановил Тендера, то жертва «болтовни» через некоторое время начинает задыхаться от удушья и вскоре погибает.

Бродяга Дик 
В романе братьев Стругацких аномалия «Бродяга Дик» описана доктором Пильманом и Ричардом Нунаном во время их беседы. Ричард упоминает о «таинственной возне, которая происходит в развалинах завода», от которой «земля трясется». В свою очередь Пильман говорит о «гипотетическом заводном медвежонке, который бесчинствует в развалинах завода».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» и рассказе того же автора «Тени Хармонта» шум в развалинах старого завода объясняется вибрациями при открытии порталов между мирами, через которые «мусорщики» прибывают в нашу реальность.

Веселые призраки 
«Веселые призраки» – это некая опасная турбуленция, имеющая место в некоторых районах Зоны. В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких Рэдрик Шухарт видит, как «над грудой старых досок стоит “веселый призрак” – спокойный, выдохшийся».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» описана встреча героев с «веселым призраком», находящимся в процессе охоты. Название аномалии объясняется ее свойством менять форму перед атакой, становясь карикатурно похожей на силуэт жертвы. Про этот феномен всякие легенды ходят. Кто-то говорит, что это и вправду призрак предыдущей жертвы аномалии, но, скорее всего, данное явление просто эффект зеркала. Аномалии так удобнее поглощать жертву. Настигла, обволокла, словно в чехол упаковала – и размазала своими вихрями по прозрачной оболочке. Жуткое зрелище, кстати. Только что стоял человек, трясясь, будто от хохота, – и вот уже вместо него кровавый силуэт, контурами напоминающий несчастную жертву.

Вечная лампочка 
Электрическая лампочка, встречающаяся в помещениях Зоны. Горит без признаков какого-либо электропитания, часто даже с оборванными проводами. Загорается, лишь когда чувствуют приближение биологического объекта, и гаснет, как только тот удалится на определенное расстояние. Питается жизненной энергией живых существ, и свет – побочный продукт ее обмена веществ. Когда биологический объект проходит под такой лампочкой, она довольно быстро пожирает время его жизни. Взрослая серая крыса, у которой продолжительность жизни около трех лет, под «вечной лампочкой» погибает меньше чем через месяц. Для человека кратковременное нахождение под этими аномалиями практически не опасно, но если кто-то захочет сэкономить на электричестве и ввернет «вечную лампочку» дома в любимый торшер, то год этот кто-то, может, и протянет, но больше – вряд ли.

Вечный костер 
Аномалия, порой встречающаяся в Зоне. Никогда не затухающий костер, сложенный преимущественно из костей. Никто не знает, кто и из чьих костей его сложил, но каждый может возле него обогреться и приготовить еду на огне. Но никто не может его потушить или вытащить из него хотя бы одну кость. Даже случайно попавшую в него ветку нельзя трогать. Пытались многие, просто от дури, которую девать некуда. Или от любопытства, что часто одно и то же. Но потом они как-то быстро пропадали в Зоне. Однажды сталкер по прозвищу Водолаз долго глумился над «вечным костром» – и гранаты в него бросал, и водой заливал, и песком засыпал, чуть не тронулся на этой теме. Но потом плюнул и занялся своими делами. И как-то незаметно тоже пропал. А затем кто-то нашел «вечный костер», в котором был череп с четырьмя глазницами – две нормальные, а две крошечные над бровями. У Водолаза их и не видно было почти, так, две складки на лбу, скрывающие эдакие мышиные глазки. Но такого черепа в Зоне больше ни у кого не было. С тех пор эти костры никто не тушит. Если же видят новоиспеченного пожарника, который «вечный костер» загасить пытается, то просто пристреливают.

Второе внимание 
Термин, принадлежащий перу американского писателя Карлоса Кастанеды и обозначающий способность человека видеть истинную картину мира, без шаблонов и стереотипов восприятия, навязанных нам с рождения. Интересно, что способность пребывать и действовать в сфере второго внимания Кастанеда назвал сталкингом (одна из трактовок этого довольно обширного понятия), а людей, практикующих сталкинг, – сталкерами.

Дьявольская жаровня 
«Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них».
В романе «Никто не уйдет» Дмитрия Силлова «дьявольская жаровня» есть не что иное, как термоэффект, порождаемый транспортом «мусорщиков», по принципу действия схожим с научной «галошей». Чем ниже опустится их «турбоплатформа», летящая над Зоной в невидимом режиме, тем выше температура под ней от работающих двигателей.

Дымка 
Аномалия, по виду напоминающая туман. При контакте с органикой вызывает ее активное разложение, оставляя на теле объекта глубокие, длительно не заживающие язвы.

Жара 
Аномалия, похожая на огненный столб. Замаскировавшуюся «жару» можно распознать по иссохшему, растрескавшемуся участку земли, от которого исходит тепло. Живое существо, угодившее в эту аномалию, сгорает практически мгновенно.

Жгучий пух 
Опасная для человека субстанция, которую по Зоне «ветром как попало мотает». От вредоносного действия «жгучего пуха» «на сто процентов спасают» научные защитные костюмы. По неизвестным причинам «жгучий пух» не перелетает через условную границу Зоны…

Живой туман 
Аномалия в районе заброшенного села Заполье, раскинувшаяся на территории старого кладбища. Представляет собой белесый туман, слишком густой для того, чтоб быть просто обычным атмосферным явлением.
Как только в эту аномалию попадает живое существо, туман поднимает из могил мертвецов. Зомби убивают жертву, кормя ее кровью и плотью аномалию. При этом туман может выпускать плотные ложноножки, которые, обвиваясь вокруг ног добычи, помогают ее обездвиживать.

Зеленка 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, как Рэдрик Шухарт и Артур Барбридж в течение «двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма» пережидали «поток “зеленки”, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге».
В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» есть подробное описание этой аномалии: «Прямо около заднего колеса “уазика” лежало пятно мха, неестественно зеленого, мохнатенького такого. Для колеса-то ничего, оно “зеленке” без надобности. А вот наступишь на такую пакость, мигом почует живое тепло, схлопнется, наподобие створок дионеи, и не успеешь оглянуться, как она уже вся затекла тебя в сапог или берц. Знавал я одного очевидца, он сказал, что совсем не больно, когда “зеленка” твою ногу переваривает. Больно себе конечность экстренно отпиливать, пока эта пакость, нажравшись, не увеличилась в размерах и не стала подниматься выше. Минут десять у тебя точно есть, говорил мне тот инвалид на деревянном протезе. Он вот уложился, потому что хороший нож с собой таскал, с пилой на обухе, которой кость и перепилил. Другим везло меньше. “Зеленка”-то еще и ползать умеет. Иной раз к сталкерской стоянке подтечет ручейком незаметным, да и переварит всех, пока сонные. Никто и не пикнет, потому что боли нет, так и растворяются люди заживо, не проснувшись. Глядишь, костер еще не догорел, а в сторону от лагеря медленно и печально течет целый зеленый поток, тенечек ищет, чтоб залечь на пару дней, словно сытый удав. Ну, а потом, сдувшись в объемах и проголодавшись, аномалия снова на охоту выползает».

Золотые шары 
Летающие аномалии размером с человеческую голову, порожденные «золотым коридором», соединяющим все четыре энергоблока ЧАЭС. Похожи на золотые шары, опутанные электрическими разрядами.

Изумрудный мох 
Мох, умеющий медленно ползать в поисках пищи.

Комариная плешь  (научное название «гравиконцентрат»)
Области повышенной гравитации. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан попавший в «комариную плешь» вертолет, фюзеляж которого расплющило в жестяной блин. Также Рэдриком Шухартом в Зоне «обнаружилась ровная, как зеркало, “комариная плешь”, многохвостая, будто морская звезда… а в центре ее – расплющенная в тень птица».

Кротовая нора, или кротовина 
Дыра в пространстве, посредством которой можно переместить тот или иной объект из одного места в другое, или даже через время перебросить, в прошлое либо в будущее. Представляет собой полупрозрачную область круглой или овальной формы около двух метров в диаметре, эдакий сгусток неведомой энергии, повисший в нескольких сантиметрах над землей. Выдает «кротовую нору» лишь незначительное локальное искажение реальности, эдакое дрожание пространства, словно горячий воздух в полдень над железной крышей. Этим она визуально похожа на «слепой гром». Отличие лишь в размерах аномалий («слепой гром» меньше размерами раза в два-три) и в четкости границ (у «кротовой норы» границы более четкие, «слепой гром» более размыт в пространстве). Обладает способностью зеркально отражать от себя быстро летящие тела, например пули.
Бывают «кротовины» простые, как тоннель, – вошел в одном месте, вышел в другом. Бывают сложные: представил себе, в какую точку прошлого ты решил перебраться, хорошо так представил, конкретно, – и да, действительно переходишь. Или застреваешь намертво в безвременье, если представил плохо или «кротовая нора» просто не захотела с тобой возиться.

Мертвая трясина 
«Трясина под ногами чавкала и воняла. Это была мертвая трясина – ни мошкары, ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» упоминается, что аномалия «мертвая трясина» хороша тем, что на ней никаких других аномалий не бывает, можно по ней идти без промеров, правда, рискуя при этом утонуть или завязнуть в грязи.

Мочало 
«Антенны… обросли какими-то волосами наподобие мочала… нигде такого больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. В прошлом году догадались: спустили с вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он потянул – вдруг “пш-ш-ш”! Смотрим – от антенны дым, от якоря дым, и сам трос уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой земли почти свисает и весь мочалом оброс…»

Мясорубка 
Одна из самых опасных аномалий Зоны. Рэдрик Шухарт отмечает, что «здесь все можно пройти, кроме “мясорубки”». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, что «мясорубка», которая уничтожила добычу, на некоторое время становится неопасной, хотя это правило не абсолютное – “мясорубки” бывают с фокусами».
Действие аномалии описывается так: «прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду». После умерщвления жертвы на земле остается черная клякса, также Шухарт видит, как неподалеку от аномалии «с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые витые свечи».
Также в «Пикнике на обочине» описан страшно изуродованный сталкер-инвалид, работающий у Стервятника Барбриджа. «Красавчик, звали его Диксон, а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в “мясорубку” и все-таки выжил».

Огненная звезда 
Редко встречающаяся летающая аномалия, поражающая движущиеся объекты.

Огненный мох 
Мох, умеющий приспосабливаться к любым условиям и порой покрывающий значительные площади. Большие скопления «огненного мха» способны к самостоятельной охоте, выбрасывая ложноножки, которые захватывают жертву. После этого добыча затягивается на замшелую территорию, где «огненный мох» обволакивает ее полностью и высасывает все соки.

Петля 
Аномалия, в которой время течет по замкнутому кругу. Люди и животные, попавшие в «петлю», переживают одно и то же событие бесконечно. Обычно накрывает небольшие участки пространства, не более двадцати-тридцати метров в диаметре, но изредка встречаются и довольно крупные «петли». Интересная особенность: иногда аномалия исчезает, и тогда проходящие мимо люди видят лишь высохшие трупы или кости тех, кто в реальном времени давно умер, попав в эту страшную аномалию.

Подземный разряд 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, как при использовании миноискателей в Зоне «два сталкера подряд за несколько дней погибли… убитые подземными разрядами».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» уточняется, что если «подземный разряд» не убивает, а только калечит человека, то ожоговый сепсис развивается почти мгновенно и спасти инвалида практически нереально.

Роженица 
Аномалия, воскрешающая мертвецов. Вреда от нее никакого, и не проявляет она себя никак, пока в нее не попадет труп человека или мутанта. Из человека получается зомби, а из мутанта – мутант в квадрате. Такого убить можно, только если мозг напрочь из гранатомета разнести, чтоб даже кусочка в черепе не осталось. Или голову отрезать. Многие раненые мутанты «роженицу» чуют и ползут в нее подыхать, чтобы снова возродиться в виде мутанта-зомби.

Серебристая паутина 
Переплетение серебристых нитей, похожее на паутину в лесу на деревьях. Легко рвется «со слабым таким сухим треском, словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче».
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана отсроченная смерть доктора Кирилла Панова от разрыва сердца после соприкосновения с данным артефактом.
В романе «Закон Шухарта» Дмитрия Силлова «серебристая паутина», весьма ценимая профессиональными убийцами на Большой земле, описана подробно:
«В отличие от других смертельно опасных сюрпризов Зоны “серебристая паутина”, можно сказать, весьма гуманна. Тихо-мирно сидел себе человек, выпивал, скажем, в баре после удачного похода, и вдруг – раз, и упал со счастливой улыбкой на лице. И никаких на нем видимых следов, только где-нибудь на сапоге клочок “серебристой паутины” прилепился.
Если тот клочок заметят, то труп просто вытащат баграми на свежий воздух, обольют бензином и сожгут от греха подальше. Если не заметят, могут свезти в морг, где патологоанатом вскроет труп и констатирует атипичный разрыв абсолютно здорового сердца. Причем не банальное нарушение целостности его стенок, а реальное превращение в лохмотья жизненно важного органа, обеспечивающего ток крови по сосудам.
Счастливчики-очевидцы рассказывали, мол, такое впечатление, будто внутри него взрывпакет бабахнул. Кстати, счастливчики они потому, что не многие выживали после того, как потрогали труп погибшего от “серебристой паутины”. Правда, там эффект всегда отсроченный был, наверно, вдали от места своего обитания дьявольские серебристые нити частично теряли силу. Чаще дня через два-три погибали те, кто мертвеца трогал. У кого-то печень взрывалась, у других почки или легкие. Реже инсульты обширные были, да такие, что у людей кровь из глаз на полметра брызгала. Так что в Зоне очень внимательно относились к пьяницам, имевшим привычку нажираться до положения риз. Обычно таких оставляли на полу в луже собственной блевотины до тех пор, пока алкаш не начинал подавать признаки жизни. Тогда и огребал он по полной, на пинках из бара выкатывался, чтоб впредь неповадно было народ пугать. Потому-то в Зоне запойный народ редко встречается, бережет почки, которые за немереное пьянство и без “серебристой паутины” берцами да сапогами порвать могут».

Слепой гром 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» об этой аномалии рассказывается следующее:
«А вот в тех трех кварталах люди слепли… Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько! Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом никто, кроме них, грома не слыхал…»
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» герой встречается с аномалией «слепой гром», по действию аналогичной явлению, описанному в «Пикнике на обочине». Аномалия напоминает некое дрожание, словно горячий воздух в полдень над железной крышей, которое также описано в романе братьев Стругацких.

Спутник 
Артефакт, по виду напоминающий светящийся шар. Если носить его с собой, увеличивает выносливость и скорость бега. Однако в случае, если рядом находятся источники электричества, может быть смертельно опасным – электричество высвобождает энергию «спутника» в виде молнии, часто убивающей того, кто носит артефакт при себе.

Тени 
Безопасное для человека явление, наблюдаемое в Зоне. «Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная. Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась».
В рассказе Дмитрия Силлова «Тени Хармонта» высказывается предположение, что аномальное расположение теней вызвано близостью порталов между мирами, искажающих окружающее пространство.

Тормоз 
Небольшая часть пространства, в которой замедлено течение времени. Бывают слабые «тормоза», из которых можно постепенно выбраться. Бывают сильные, попав в который человек, животное или мутант застывают навечно в области остановившегося времени.

Чертова капуста 
Аномалия, плюющаяся в человека чем-то опасным. От плевков «чертовой капусты» спасают научные спецкостюмы.
В романах Дмитрия Силлова описана как шар около метра в диаметре, действительно похожий на капусту, словно слепленный из пластов прессованного черного тумана. Аномалия относительно спокойная, если ее не трогать. Если тронуть, плюнет струей ядовито-зеленой слизи, вылетающей под сильнейшим давлением и мгновенно прожигающей одежду, кожу и мясо. Когда «чертова капуста» голодна, может маскироваться, зарываясь в землю и поджидая таким образом добычу. К счастью, голодной эта аномалия бывает редко, так как после удачной охоты очень долго переваривает добычу. В это время она практически не опасна.

Электрод 
Аномалия электрической природы. Визуально определяется как пучок молний. Охотясь либо обороняясь, бьет жертву мощным электрическим разрядом, удар которого почти всегда смертелен. Отличается характерным потрескиванием, а также слабым запахом озона, который распространяет вокруг себя.

Хабар (артефакты)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» причина появления и настоящее предназначение артефактов не раскрывается, многие артефакты лишь упоминаются без дальнейшего описания.
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» высказывается предположение, что артефакты – это отходы производства более высокотехнологичной цивилизации. Их, проходя сквозь искусственные порталы, сбрасывают «мусорщики», пришельцы из иного мира. Так называемое Посещение было не чем иным, как созданием на Земле мусорных свалок для этих отходов, которые люди назвали Зонами.

Автоген 
Артефакт, за считаные секунды расплавляющий любой твердый материал, кроме полимеров. Правда, если работать «автогеном» даже короткое время, держа его голой рукой, то рука потом за сутки высохнет как минимум до локтя, будет как обугленная веточка – отломи да выбрось. Или же человек сам к вечеру полностью в мумию превратится, если минут пять поработает. «Автоген» при взаимодействии с металлом потребляет огромное количество энергии, поэтому знающие сталкеры присоединяют его к автомобильному аккумулятору. Ну, или, на худой конец, «отмычку» посылают двери вскрывать. Потому «автоген» на Большой земле очень ценится криминальными элементами. И сейф вскрыт, и с напарником, который его распаковывал, делиться не надо…

Адреналин 
Артефакт, представляющий собой небольшой красный камешек. Если приложить его к голове, наполняет человека безудержной энергией, а потом, если передержать немного, надеясь подзарядиться побольше, через некоторое время дарит такой отходняк, что жить не хочется, хоть реально в петлю лезь. К тому же действие этого прилива сил непродолжительное, потому и цена «адреналина» невелика – сталкерам проще для настроения стакан спирта дернуть, чем рисковать потерять сутки, валяясь в жестокой ломке.

Алмаз 
Артефакт-вампир кристаллической структуры. Насосавшись крови, в процессе ее переваривания прожигает любые твердые поверхности.

Батарейка  (научное название: «этак»)
Часто встречающийся артефакт. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан как «вечный аккумулятор», имеющий форму «черной круглой палочки». «Этаки» имеют свойство размножаться делением. Применяются в военной промышленности, а также в автомобилестроении.

Браслет 
Широко распространенный, часто встречающийся в Зоне артефакт, стимулирующий жизненные процессы человека. В романе братьев Стругацких «браслет» носит Ричард Нунан.

Булавка 
Распространенный, часто встречающийся артефакт. При электрическом свете отливает синевой. Делятся на «молчащие» и «говорящие» (более ценные). Простой метод проверки «булавки» – поместить ее между пальцами и нажать. «Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и “булавка” заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились более редкими зелеными». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» утверждается, что и «молчащие» «булавки» должны «разговаривать», но для этого пальцев мало, нужна специальная машина величиной со стол.

Ведьмин студень  (научное название: «коллоидный газ»)
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» данный артефакт описывается следующим образом: «ночью, когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри там светится, словно спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это “ведьмин студень” из подвалов дышит». Скапливается в ямах, из которых имеет свойство выплескиваться. Также описан эффект от попадания человека в «студень» – плоть и кости размягчаются, «нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать».
Помимо этого, в романе рассказывается о катастрофе в Карригановских лабораториях (вероятно, имеется в виду город Корриган, штат Техас). Тамошние ученые «поместили фарфоровый контейнер со “студнем” в специальную камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера предельно изолирована, но когда они открыли контейнер манипуляторами, “студень” пошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в “студень”. Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание лаборатории приведено в полную негодность… теперь “студень” стек в подвалы и нижние этажи».

Веретено 
Артефакт причудливой формы, возникающий в местах повышенной гравитационной активности. Эта своеобразная «губка», нейтрализующая радиоактивное излучение, встречается достаточно редко и стоит немало.
Однако торговцы в Зоне нашли «веретену» еще более выгодное применение. Размолов артефакт до мельчайших крупинок, барыги продают их сталкерам, которые мигом расхватывают дефицитный товар. Ведь если положить крупинку «веретена» во флягу, то можно наполнять ее из любой радиоактивной лужи. Через несколько минут жидкая грязь превращается в кристально чистую воду. Правда, поговаривали, что если пить ее постоянно, через некоторое время сам очистишься от всего человеческого и превратишься в морального урода, которому наплевать на всех, кроме себя. Но это в Зоне мало кого пугает – тут и так почти все такие, за редчайшим исключением.

Второе сердце 
Чрезвычайно редкий артефакт, так называемый «уник» (от слова «уникальный»). Встречается внутри крупных «электродов», рядом с их «сердцем» – центром аномалии. Представляет собой золотой шарик с яркими цветными пульсирующими нитями, пронизывающими его поверхность. При извлечении из «электрода» золотой цвет и нити пропадают. Тем не менее артефакт сохраняет свое уникальное свойство. А именно: если это «второе сердце» аномалии человек разобьет, например, молотком, раздробит рукояткой пистолета или разрежет ножом, то тот молоток, пистолет или нож оператор сам сможет наделить любым свойством, которым пожелает. Только нужно очень сильно хотеть, иначе ничего не выйдет. Например, в романе «Закон клыка» Снайпер с помощью «второго сердца» починил свой нож «Бритву», вернув ножу свойство вскрывать границы между мирами.
При уничтожении «второго сердца» возможны различные побочные эффекты. Например, когда Снайпер чинил «Бритву», из разрезанных половинок артефакта возникла «кротовая нора» – портал, переносящий оператора в любую временную точку его прошлой жизни либо просто через пространство.

Газированная глина 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана как некий артефакт или субстанция, находящаяся в банке.
В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» предположительно яд зеленоватого цвета, нанесенный на метательные ножи.

Глаз тьмы 
Черный артефакт круглой формы. Обладает свойством завораживать биологические объекты, притягивать к себе. После того, как объект дотронется до него, он превращается в обездвиженную мясную статую. Полезные свойства «глаза тьмы» пока не выявлены, но они наверняка есть, как и у любого артефакта Зоны. И потому стоит он очень дорого. Неразгаданная тайна всегда в цене. Вдруг в нем скрыта вся власть над этим миром или над всеми вселенными Розы Миров?

Гниль 
Недешевый одноразовый артефакт. Открывает кратковременный портал в одну сторону, надо только хорошо представить, куда тебе надо. Правда, «гниль» может промахнуться на километр-другой. После активации прыгать в нее надо быстро, иначе схлопнется, да и перекусит пополам. Активируется от сильного удара об твердую поверхность, например об пол, от чего лопается, выплескивая из себя сноп ярчайшего света, похожий на шаровую молнию около полутора метра в диаметре, который и является порталом.

Дочкино ожерелье 
Уникальный артефакт, созданный Монументом из «тещиного колье». Одна из подтвержденных способностей – выводит из комы безнадежных больных, которых не удалось вылечить иными способами.

Живая вода 
Артефакт, похожий на большую каплю воды. Обладает способностью ускорять восстановление после ранений.

Золотой шар, или Машина желаний, или Зеркало миров 
Редчайший артефакт. «Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе».
Согласно сталкерской легенде, данный артефакт способен выполнять желания человека, но далеко не все. «“Золотой шар” только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!»
Согласно различным романам серии «СТАЛКЕР», данный артефакт может существовать в различных Зонах в форме кристалла, светящегося изнутри.

Зрачок 
Артефакт, похожий на расширенный зрачок с белой окантовкой. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Зуда 
Судя по тому, что Шухарт носит данный артефакт в часовом карманчике, можно сделать вывод, что «зуда» очень небольшая по размерам. Активация происходит посредством нескольких сжатий «зуды» между пальцами. Радиус действия в пределах городского квартала. Эффект: «кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает куда деваться». У Рэда Шухарта от действия активированной «зуды» идет носом кровь.

Кольцо 
Название этому ранее неизвестному артефакту в романе братьев Стругацких дает Хрипатый Хью. С виду белый обруч. Костлявый Фил надевает его на палец, раскручивает, и «кольцо» продолжает вращаться не останавливаясь. Хрипатый Хью расценивает этот феномен как «перпетуум мобиле» («вечный двигатель»). Бывает разных размеров. Будучи поврежденным, взрывается, выжигая все вокруг себя. Диаметр зоны, поражаемой взрывом, зависит от размера «кольца».

Муха 
Артефакт, похожий на крупную муху. При сильном ударе об твердый предмет взрывается, образуя белую вспышку. При этом взрыв обладает колоссальной разрушительной мощью.

Огонь 
Артефакт, похожий на сгусток огненных языков. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Пластырь 
С виду похож на свернутый светло-синий бинт. Развернутый артефакт нельзя долго держать в руках, потому что он начнет искать. Тонкие, почти невидимые нити вылезут из него и начнут шарить в поисках хоть малейшей ранки. Не найдут – полезут под ногти, оторвут их, проникнут глубже, начнут отрывать мясо от костей…
Если не поторопиться, эффект от «пластыря» будет кошмарный, с живой плотью он не церемонится. В результате на земле остается лежать совершенно чистый скелет на багрово-красном плаще из собственной разорванной плоти.
Используется совершенно беспринципными сталкерами для лечения глубоких ран. При этом рану нужно плотно забить чужим горячим мясом, срезанным с живого человека, и сверху залепить «пластырем».
Бинтовать «пластырем» надо быстро, иначе руки, прижимающие артефакт к ране, могут прилипнуть к ней намертво, станут с нею одним целым, прорастут кровеносными сосудами. И если резануть ножом, отделяя одного человека от другого, кровища фонтаном хлынет из обоих, а следом от места разреза и выше плоть начнет чернеть и разлагаться на глазах.
Исцеление от «пластыря» наступает не всегда. Но если наступает, то артефакт срастается с чужим мясом внутри раны, проникает в него, превращает в живую плоть – и сам растворяется в ней без остатка, в результате чего глубокое ранение исчезает на глазах.
Настоящие сталкеры считают лечение «пластырем» мерзким занятием и не подбирают этот артефакт, когда находят в Зоне. Если же обнаруживают его в чьей-то аптечке, то хозяина такого хабара немедленно убивают.

Проводник 
Уникальный артефакт, за всю историю Зоны его находили только два раза. То ли показывает, то ли сам прокладывает разрывы в аномальных полях. Помимо этого, «проводник» не только меж аномалий нужную тропку укажет, но и в памяти человеческой необходимые воспоминания отыскать поможет, если возникнет такая необходимость.

Пустышка  (научные названия: «объект 77-Б», «магнитная ловушка»)
Стандартная «пустышка» представляет собой «два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кроме этого расстояния, ничего между ними нет». Вес стандартного артефакта 6,5 килограмма, хотя в романе упоминаются и «малые пустышки», которые свободно переносятся в портфеле вместе с другими артефактами. То, что «пустышка» является «магнитной ловушкой», доказано Кириллом Пановым. Однако остается неясным, «где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его сверхустойчивости».
Делятся на «пустые» (широко распространенные) и «полные» (редчайшие), в которых «синяя начинка между медными дисками туманно так переливается, струйчато».
В романе Дмитрия Силлова «Никто не уйдет» стандартная «полная пустышка» является топливным контейнером для транспорта «мусорщиков», разбрасывающих по Зоне артефакты. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп», оружия «мусорщиков».
В романе того же автора «Закон Шухарта» в пустую магнитную ловушку для сохранности помещен артефакт «шевелящийся магнит».

Пустяк 
Так в Зоне называют яркие артефакты, которые с виду – редчайшие «уники», которые должны обладать колоссальной мощью… но на деле толку от них совершенно никакого. Нет в них удивительной аномальной силы, и максимум, на что годится «пустяк», так это подвесить его в виде украшения на новогоднюю елку. Сами по себе эти артефакты тоже уникальные, крайне редко встречающиеся, и их покупают коллекционеры на Большой земле за эффектный внешний вид и безопасность. Но поскольку подделок под «пустяки» существует дикое множество, цена на них очень невелика. Поди пойми, реально ли его из Зоны вынесли, или же сварганили в китайской подворотне из дешевого стекла.

Рюкзак 
Иногда здоровые и полные сил сталкеры умирают около костров без видимой причины. Это еще один из необъяснимых феноменов Зоны. Тело такого мертвеца безопасно. В зомби не превращается, псионик не может им управлять. Не разлагается и не представляет интереса в качестве пищи для мутантов. Практически не имеет собственного веса. Неодушевленные предметы, находящиеся с ним в непосредственном контакте, также теряют вес. Вследствие чего в экстренных случаях данный труп может быть использован в качестве контейнера для переноски тяжестей. Однако в силу моральных причин подобное использование мертвых тел не одобряется членами практически всех группировок, вследствие чего данный феномен не может быть отнесен к артефактам, имеющим материальную ценность. Горюч. Рекомендуемая утилизация – сожжение.

Сердце огня 
Артефакт, обладающий способностью очень долго гореть, выдавая при этом температуру более 2000 градусов. Изредка используется сталкерами как компактное топливо для костров. Относится к категории «уников» – крайне редко встречающихся артефактов.

Синяя панацея 
В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.
В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Никто не уйдет» описана как кристалл, похожий на обледеневшую кувшинку, внутри которого, словно живое, беснуется ярко-синее пламя. Способна излечить любое заболевание, в том числе спасти человека после смертельного ранения. Чем сильнее проблемы у больного, тем ярче горит «синяя панацея» внутри его тела. И тем выше вероятность того, что следующего пациента она не вылечит, а выжрет изнутри без остатка. После этого незадачливого кандидата на чудотворное исцеление можно сеном набивать и в угол ставить для красоты. Пустой он внутри, как барабан, нету ничего. Ни костей, ни клочка мяса. Одна шкура задубевшая, как новая кирза, и глаза остекленевшие, синим светом слегка поблескивающие изнутри.
После излечения пациента «синяя панацея» перестает светиться на некоторое время, заряжаясь для следующего чудотворного сеанса. Когда артефакт вылезает из раны, прикасаться к нему не рекомендуется. Может наброситься и начать внедряться в кисть неосторожного исследователя. И тогда только один выход – отрубить руку или отстрелить ее, пока «синяя панацея» не пролезла дальше, влегкую перемалывая плоть и кости, словно титановая мясорубка. После лечения «панацея» опасна только до тех пор, пока полностью не вылезет наружу. Потом она стремительно каменеет.

Смерть-лампа 
В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» «смерть-лампа» описывается следующим образом: «Восемь лет назад, – скучным голосом затянул Нунан, – сталкер по имени Стефан Норман и по кличке Очкарик вынес из Зоны некое устройство, представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый Очкарик торговал этот агрегат Институту. В цене они не сошлись, Очкарик ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время – неизвестно. В Институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью из “Метрополя” предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на листке чековой книжки».
В романах Дмитрия Силлова «смерть-лампа» является личным оружием «мусорщиков», пришельцев из иного мира, занимающихся разбрасыванием артефактов по земным Зонам. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп».

Сучья погремушка 
В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.
В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описана как редчайший артефакт. Обладает свойством на некоторое время порождать в головах всех других существ, находящихся в зоне видимости, необходимые оператору образы – например, в романе «Закон Шухарта» солдаты принимают Шухарта за своего начальника, полковника Квотерблада. Одноразовый артефакт, начинает действовать сразу же после активации, активизируется так же, как и «зуда», посредством сжатия между пальцами.
Помимо основного свойства, обладает двумя неприятными побочными эффектами, из-за которых ее и прозвали «сучьей»:
а) В активном состоянии может начать сильно греметь, если ее хозяин по неосторожности сделает резкое движение;
б) По внешнему виду «погремушки» невозможно узнать, использовали ее ранее или нет, – и рабочая «погремушка», и отработанная выглядят одинаково. То есть покупатель вполне может отдать довольно большие деньги за бесполезный артефакт.

Тещино колье 
Артефакт, довольно часто встречающийся в Зоне. Ускоряет процессы регенерации в организме, обладает слабой радиоактивностью.

Ускоритель 
Редко встречающийся артефакт алого цвета, светящийся изнутри. Обладает способностью ускорять движения того, кто носит его на своем теле.

Чернобыльская бодяга 
Ученые, изучающие Зону, до сих пор спорят – растение это или артефакт. Похожа на мягкий, склизкий на ощупь мясистый и пористый ломоть не очень свежей говяжьей печени. Имеет лапы и неярко выраженную голову в виде нароста. Бегает довольно быстро. А иногда, если сталкер хилый или больной, может и за ним побегать. Прыгнет на затылок, присосется и начинает пить кровь, пока от человека высохшая мумия не останется.
Сталкеры используют «чернобыльскую бодягу» в качестве средства от ушибов и кровоподтеков. Отрубив голову и лапы, прикладывают ее к больному месту, после чего излечение занимает несколько часов. При этом с отрубленными головой и конечностями бодяга довольно долго остается свежей и сохраняет свои целебные свойства.

Черные брызги  (научное название: «объект К-23»)
Описание артефакта из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты входящего… Есть безумная идея, будто эти ваши “черные брызги” – суть гигантские области пространства, обладающего иными свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под воздействием нашего пространства…»
На практике «черные брызги» используются в ювелирных украшениях. В романе «Пикник на обочине» упоминается «ожерелье из крупных “черных брызг”, оправленных в серебро».

Шевелящийся магнит 
В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.
В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описан как артефакт, способный провоцировать мгновенные неконтролируемые мутации живых организмов.

Щит 
Редчайший артефакт, мгновенно реагирующий на быстролетящие предметы. Если носить его на груди, то он способен за пару метров остановить пулю или даже артиллерийский снаряд, который летит в тебя. Недостатками «щита» являются высокая радиоактивность и одноразовость – после срабатывания артефакт разрушается, отдав всю свою энергию.

Дмитрий Олегович Силлов – современный российский писатель, инструктор по бодибилдингу и рукопашному бою, автор многих произведений о самообороне, боевых и охотничьих ножах, а также более тридцати романов, написанных в жанре боевой фантастики.
Родился в семье военного. Окончив школу, служил в десантных войсках. После увольнения в запас, получив медицинское образование, активно занимался единоборствами, бодибилдингом, психологией, изучал восточную философию и культуру, историю военного искусства. Несколько лет работал начальником службы безопасности некоторых известных лиц, после – инструктором по рукопашному бою и бодибилдингу.
Дмитрий Силлов является автором популярной системы самообороны «Реальный уличный бой», лауреатом Российской национальной литературной премии «Рукопись года», а также создателем популярных литературных циклов «Кремль 2222», «Гаджет» и «Роза Миров», публикуемых издательством АСТ.

Личный сайт Дмитрия Силлова www.sillov.ru
Дмитрий Силлов «ВКонтакте» https://vk.com/sillov
на Фейсбуке https://www.facebook.com/dmitry.sillov
в Инстаграм https://www.instagram.com/dmitry_sillov